<<
>>

Церковнославяно-русский полисемант жатва

Одна из ключевых групп славянизмов, выступающих как дескрипторы семантических микрополей и, соответственно, как семантические доминанты

лирики Вяземского, на уровне метаописания может быть названа как «Начало / завершение жизненного пути».

Ключевые церковнославяно-русские полисемичные лексемы, выступающие как функционально-стилистические и семантико­стилистические полисеманты, несущие в себе как сакрально-религиозные церковнославянские значения и смыслы, так и секулярные («светские», мирские) значения, по данным Словаря поэтического языка П. А. Вяземского [ВЖ] (в скобках указана абсолютная частота по трем периодам творчества): рождение (15, 6, 3), смерть (80, 41, 53). Приведенные статистические данные (последовательное уменьшение абсолютной частоты не только лексемы рождение, но и лексемы смерть) представляются противоречащими как здравому смыслу, так и материалам авторитетных литературоведческих и историко-биографических исследований, в которых констатируется, что на заключительном этапе творчества у Вяземского, находившегося уже в весьма преклонном возрасте, мотивы завершающейся жизни и близящейся смерти - в числе наиболее весомых [Букина 2011; Прохорова 2015].

Отсюда гипотеза: в лирике Вяземского имеются лексемы, так же, как рождение и смерть, фиксирующие начало и особенно конец жизненного пути человека, которые на заключительном этапе творчества в рамках мотивов (точнее, мотивных комплексов как «пучков» частных мотивов) завершающейся жизни и близящейся смерти выступают в качестве лексических доминант, отображающих ключевые для позднего Вяземского мировоззренческие лингвоментальные образования (концепты).

Рождение и смерть - две крайние точки, между которыми - вся «биографическая жизнь», цепь внешних событий. Смерть как мотив художественного творчества, по экспрессивной формулировке М.М. Бахтина, «золотой ключ эстетического завершения личности», в преддверии смерти «. становится отчетливо ясной эстетическая сюжетная невесомость моей жизни в ее собственном контексте - что ее ценность и смысл лежат в совершенно ином ценностном плане. Я сам - условие возможности моей
жизни, но не ценный герой ее» [Бахтин 1986: 100-101]. Существует множество метафор человеческой жизни и смерти, прямо или косвенно отражающих феномены изменения представлений о ценности жизни перед лицом смерти.

В частности, материалы «Русского семантического словаря», представляющие в систематизированном виде лексический класс «Жизнь, её протекание, её фазы» включает следующие ряды существительных, могут рассматриваться как эвристическое средство поиска соответствующих словоупотреблений в поэтическом творчестве [Русский семантический словарь 2003: 9-13]:

1. «Начало жизни, существования»: весна, возникновение, восход, дебют, детство, завязка, зародыш, зарождение, заря, зачаток, зачин, исток, источник, исход, колыбель, начало, первоначало, плацдарм, почин, происхождение, рассвет, рождение, росток, семя, утро.

2. «Сама жизнь, её протекание»: биография, будни, бытьё, век, долголетие, живот, жизнь, жительство, житие, житьё, мир, неизвестность, проза, существование, в том числе с компонентом оценки: благоденствие, благополучие, бытовуха, житуха, идиллия, малина, приволье, прозябание, простор, развлекуха, раздолье, разлука, расслабуха, рутина, чернуха.

3. «Конец жизни, существования»: дожитие, завершение, закат, заключение, излёт, исход, коней, концовка, окончание, развязка, смерть, финал, финиш, эпилог.

4. «Смерть, гибель»: агония, амба, гибель, капут, каюк, конец, кончина, кранты, курносая, мор, погибель, смерть, успение.

Однако применительно к творчеству Вяземского приведенные списки как эвристическое средство не представляются достаточно эффективными. По нашим наблюдениям, предпочтительнее другой путь - направленное внимание к словоупотреблениям церковнославяно-русской лексемы жатва (16, 12, 31), частота употребления которой по разным периодам творчества

последовательно возрастает [ВЖ: 89, 286]. Вникновение в языковую и контекстуальную семантику словоупотреблений этой лексемы - оптимальный, на наш взгляд, способ мотивной интерпретации поэтических «мыслечувств», «мотивного анализа смысловой плазмы» [Гаспаров

1996: 335-347], связанного с «филологической танатологией» [Волков, Волкова 2014; 2015], с христианоцентричными танатологическими аспектами миросозерцания позднего Вяземского.

Между 1873 и 1875 гг. Вяземский пишет знаковое стихотворение исповедально-биографического характера «Лукавый рок его обчел.» [Вяземский 1986: 408], основной мотив которого - исповедальная ауторефлексия, объект которой скрывается под местоимением 3-го лица он, что, разумеется, не вводит читателя в заблуждение: использование данного местоимения - прием остранения (В.Б. Шкловский), способ выйти «из автоматизма восприятия», взглянуть на себя и свою судьбу «со стороны».

Лукавый рок его обчел:

Родился рано он и поздно,

Жизнь одиночную прошел

Он с современной жизнью розно.

В нем старого добра был клад,

Родник и будущих стремлений;

Зато и был он виноват

У двух враждебных поколений.

И много непочатых сил

И втуне жатв за ним осталось,

Талант не в землю он зарыл,

Но в ход пустить не удавалось.

Бедняк не вовремя рожден,

Не вовремя он жил и умер;

И в лотерее жизни он

Попал на проигрышный нумер.

Вот он, предсмертный итог: «. И втуне жатв за ним осталось.»

Жатва в совр. рус. несет как основное процессуальное значение «уборка урожая хлебов (серпами, жатками, хлебоуборочными комбайнами)», так и вторичное метонимичное объектное значение «сжатые хлеба, урожай» [НБТС: 300]; аналогично и в церковнославянском: «время, в которое собирают хлеб, и самый сбор хлеба» [ПЦС: 179]. Библейские тексты, включающие значительное количество словоупотреблений сущ. жатва в указанных основных значениях, наряду с ними в ряде контекстов реализуют и метафорический смысл «итог, “урожай” как результат человеческой жизни, труда человека на протяжении жизни», ср.: «Когда же созреет плод, немедленно посылает серп, потому что настала жатва» (Мк 4: 29); «Тогда говорит ученикам Своим: жатвы много, а делателей мало; итак молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою» (Мф 9: 37-38 ); «И вышел другой Ангел из храма и воскликнул громким голосом к сидящему на облаке: пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы, ибо жатва на земле созрела. И поверг сидящий на облаке серп свой на землю, и земля была пожата» (Откр 14: 15-16). Если много жатв, как итогов жизни, по Вяземскому, осталась «втуне», то есть без результата / внимания / употребления / использования [НБТС: 164], то выходит, что труд жизни во многом был напрасен.

Талант. Строки «Талант не в землю он зарыл, / Но в ход пустить не удавалось», как очевидно, отсылают к евангельской притче (Мф 25: 14-29) о ленивом рабе, зарывшем талант (в смысле «слиток серебра или золота, заключающий сумму денег» [ПЦС: 708]), вместо того чтобы использовать его для полезных дел и тем приумножить достояние своего доверителя - хозяина. Вторичное церковнославянское значение сущ. талант, явствующее из этой притчи, - «дары Божии, данные человеку» [там же]; «дарование
духовное, данное от Бога человеку во славу имени Господня, в пользу собственную и ближнего своего» [ЦС. Т. 5: 5]. Специфика проецирования Вяземским евангельской притчи на собственную жизнь - не в указании на небрежение дарами, а в сожалении о неспособности должным образом преодолеть житейские препятствия в реализации дарованного таланта.

Таким образом, суммарная интерпретация строки «. И втуне жатв за ним осталось.», концентрированно выражающей семантическое ядро мотивного комплекса «талант - жатва», может быть сведена к формулировке «многие возможности и немногие результаты, талант и “урожаи” творческой жизни остались невостребованными, “несжатыми”, ибо некому было истребовать талант и собрать жатвы».

Ироничная финальная метафора лотерея жизни (судьба как лотерея, игра случайностей) убедительно-наглядно, на «профанном» языке мирских развлечений демонстрирует произвол случая. В сочетании с библейскими аллюзиями жатвы возникает травестийный эффект: сакральный библейский «верх» и профанно-игровой «низ» культуры соединены в горькой итоговой самооценке. Насыщенное библейскими аллюзиями и церковнославянскими смыслами сущ. жатва оказывается и в логике жанра, поскольку «. смысловой доминантой исповеди и является последнее и предельно откровенное слово человека о самом себе» [Федосеева 2008: 82], и в логике христианского покаяния как самоосуждения, явленного в контексте христианского мирочувствования.

Сакрально-религиозная глубина метафоры жатвы, как в рассмотренном тексте 1870-х годов, совершенно не характерна для начального периода творчества Вяземского, где фиксируются не мистические религиозные, но многообразные секулярные вторичные значения.

Жатва ‘место сбора урожая’: «.Как внемлешь ты сердечной клятве, / Когда твой юный друг на жатве / Любить тебя клянется вновь!» [Вяземский 1986: 60] (1811, «Эпизодический отрывок из путешествия в стихах. Первый отдых Вздыхалова»); ироничная метафора брака: «Брак был для них венцом
земного блага, / Их сопрягла взаимная присяга, / Их запрягла судьба за тот же гуж; / Нет года: брак не роз, уж терний жатва.» [там же: 205] (1827, «Теперь мне недосуг»).

Жатва ‘достижения государства и монарха’: «Но жатвою ль одной меча страна богата?», «Уж зреет перед ним бессмертной славы жатва!» [там же: 119, 121] (1818-1819, «Петербург»).

Жатва ‘слава’: «О слава! Ты надежд моих отвергла клятву, / Когда я уповал пожать бессмертья жатву / И яркою браздой прорезать мглу веков!» [там же: 133] (1819, «Уныние»).

Жатва ‘поле’, обращение к свободе: «Ты снимешь роковую клятву / С чела, поникшего земле, / И пахарю осветишь жатву, / Темнеющую в рабской мгле» [там же: 147] (1820, «Негодование»); «. Здесь лес, обширный и дремучий, / Там море жатвы золотой - / Всё тешит глаз разнообразно / Картиной стройной и живой.» [там же: 197] (1826, «Коляска»).

Жатва ‘битва’: «.Когда тиранов серп, во дни гражданских гроз, / Свирепо пожинал под жатвою кровавой / Всё, что грозило им иль доблестью, иль славой» [там же: 187] (1820-е, «Библиотека»).

Жатва ‘достижения веков’, обращение к Байрону: «.Ты мудрость вопрошал на плодовитой жатве / Событий, опытов, столетий и племен / И современником минувших был времен» [там же: 190] (1820-е, «.Ты, коего искусство.»).

Жатва ‘массовая гибель людей’ (в биографическом контексте - от холеры): «. Когда с небес падет карательная клятва / И смерти алчущей сторицей зреет жатва / Под знойной яростью убийственных страстей.» [там же: 236] (1830, «Осень 1830 года»).

Во втором периоде творчества библейские аллюзии жатвы ‘итога жизни’ возникают достаточно регулярно.

Жатва ‘личные достижения’, ‘завершившиеся смертью человеческие судьбы’, актуализованные библейские аллюзии: «Как ни тяжел мне был мой век суровый, / Хоть житницы моей запас и мал, / Но ждать ли мне безумно
жатвы новой, / Когда уж снег из зимних туч напал?» [там же: 261] (1837, «Я пережил»); «Смерть жатву жизни косит, косит / И каждый день, и каждый час / Добычи новой жадно просит / И грозно разрывает нас» [там же: 270] (1840, «Смерть жатву жизни косит, косит.»).

В стихотворении «Тропинка» [там же: 286-288] (1848) центральный пейзажный мотив тропинки средь созревшей жатвы («. Как я люблю нечаянно набресть / На скрытую и узкую тропинку, / Пробитую средь жатвы колосистой!») символически развивается в мотив вечного повторяющегося движения зрелости природы - условно говоря, ее «неистощающейся зрелости», в контрасте с которой - жизнь смертного человека, текущая не по временному кругу, в бесконечных повторах созревания и сбора плодов, а линейно, от начала к концу, и наделенная в силу этого лишь единственной зрелостью, не повторяющейся, а конечной жатвой.

В этом же, втором периоде творчества, в стихотворении «Сознание» [там же: 327-328] (1854) впервые возникает и рассмотренный выше финальный мотивный комплекс «талант - жатва»: «Талант, который был мне дан для приращенья, / Оставил праздным я на жертву нераденья; / Всё в семени самом моя убила лень, / И чужд был для меня созревшей жатвы день».

Думается, стихотворное посвящение «Александру Андреевичу Иванову» [там же: 352-355] (1858), в котором сошлись впечатления Вяземского и от привезенной в Петербург картины «Явление Христа народу», и от паломничества в Палестину в 1850 году, и от размышлений над Святым Евангелием, следует воспринимать не только в контексте евангельской истории, но и в контексте размышлений Вяземского о собственной судьбе.

По Евангелию от Матфея, Иоанн Креститель проповеднически предвозвещает и предупреждает о скором явлении Христа и о том, что последует далее: «Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь. Я крещу вас в воде в
покаяние, но Идущий за мною сильнее меня; я не достоин понести обувь Его; Он будет крестить вас Духом Святым и огнем; лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Свое и соберет пшеницу Свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым» (Мф 3: 10-12). В поэтическом пересказе Вяземского евангельский мотив жатвы - с использованием самого сущ. жатва как ключевого - обретает полную лексическую определенность: ««Грядет он, Господа избранник, / Грядет на жатву Божий Сын. / В руке лопата; придет время, / Он отребит свое гумно, / Сберет пшеничное зерно / И в пламя бросит злое семя».

Таким образом, динамика словоупотреблений существительного жатва в поэтическом идиолекте Вяземского в направлении от раннего творчества к позднему представляется достаточно ясной; существо этой динамики - в изменении семантики: от секулярной к сакрально-религиозной, основывающейся на библейских сакральных значениях, вплоть до сотериологического и апокалипсического прочтений, то есть до библейского образа «жатвы душ» в конце времен.

3.3.

<< | >>
Источник: БОРОДИНА Екатерина Юрьевна. СЛАВЯНИЗМЫ В ЯЗЫКЕ ПОЭЗИИ П.А. ВЯЗЕМСКОГО. Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Тверь —2019. 2019

Еще по теме Церковнославяно-русский полисемант жатва:

  1. Церковнославяно-русский полисемант век
  2. Вопрос о семантической систематизации славянизмов (церковнославяно-русских полисемантов)
  3. ГЛАВА 3. ЦЕРКОВНОСЛАВЯНО-РУССКИЕ ПОЛИСЕМАНТЫ КАК МАРКЕРЫ РЕЛИГИОЗНЫХ МОТИВОВ
  4. Проблема выявления собственно церковнославянизмов и церковнославяно-русских полисемантов в идиолексиконе Вяземского: некоторые процедуры и результаты
  5. 3.2. Церковнославяно-русские полисеманты как лингвоментальное средство христианского осмысления человеческой жизни
  6. Секулярные славянизмы, христианские религионимы, церковнославянизмы и церковнославяно-русские полисеманты: вопрос о семантико-дискурсивной специфике
  7. ПРИЛОЖЕНИЕ 2. Систематизированный перечень лексем, фиксированных в «Словаре поэтического языка П.А. Вяземского» и наличествующих в авторитетных словарях церковнославянского языка (церковнославяно-русские полисеманты)
  8. Церковнославяно-русская полисемия как отражение секулярной и сакрально-религиозной функций русского языка
  9. Поэтическая концепция времени в зеркале церковнославяно­русских полисемантов
  10. О способах понятийно-терминологической фиксации места славянизмов с сакрально-религиозной семантикой в русской речевой практике
  11. Кхонг Тху Хиен. РУССКИЕ И ВЬЕТНАМСКИЕ ФРАЗЕОЛОГИЗМЫ С НАЗВАНИЯМИ РАСТЕНИЙ В ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОМ АСПЕКТЕ. АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Тверь - 2019, 2019
  12. Выводы по главе 3
  13. Выводы по главе 2
  14. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  15. «Культурная память» славянизмов в сакрально-секулярной картине мира, «поэтической философии» Вяземского