<<
>>

Славянизм книга и библеизм книга жизни

Прочитать свою жизнь как «книгу», как некий текст, угадать свое предназначение в начале жизненного пути, осмыслить логику ее течения в середине жизненного цикла и по возможности как-то поправить, а в старости охватить «единым взором» пройденный путь как некое целое, повиниться в грехах и порадоваться благим деяниям, чтобы достойно приготовиться к своему уходу в мир иной, - всё это задачи, с которыми в разной мере осознанности сталкивается каждый человек.

Решению этих задач призвана учить художественная литература, в том числе как учебный «предмет» в различных типах учебных заведений. Произведения художественной литературы - это, с одной стороны, в буквальном смысле слова книги, с другой стороны, в переносном, метафорическом осмыслении - книги жизни: условно говоря, повествования / описания / рассуждения о виртуально-реальной жизни персонажей эпических произведений (романов, повестей, рассказов) или лирических героев поэзии (ролевых или исповедальных).

Главный понятийно-терминологический инструмент, лежащий в основе анализа художественного текста как целостной книги, -

представление о связности и цельности его материала. Эти же свойства - связность и цельность - в некоем идеальном варианте отличают и реальную человеческую жизнь.

Отсюда представление о параллелизме виртуальных миров художественной литературы - и миров реальных человеческих судеб с их конкретно-жизненными биографиями. Отсюда же и метафора литературы как «учебника жизни», ассоциирующаяся с именем писателя, литературного
критика и философа-утописта Н.Г. Чернышевского, в диссертации которого «Эстетические отношения искусства к действительности» (1855) читаем: «Пусть искусство довольствуется своим высоким, прекрасным назначением: в случае отсутствия действительности быть некоторою заменою ее и быть для человека учебником жизни» [Чернышевский 1986: 170].

Основное значение, возможные контекстуальные и индивидуально­авторские смыслы афористического словосочетания книга жизни нуждаются в специальных усилиях осмысления, материал для которого дают, во-первых, словарные издания, во-вторых, тексты религиозного характера, в-третьих, художественные произведения, где данная метафора используется. Исходный прием осмысления данного словосочетания - актуализация смысловых отношений между его компонентами и «пословная» семантизация каждого из компонентов.

Словосочетание книга жизни строится по схеме «сущ. + сущ. в Род. падеже»; в «школьном» буквальном грамматическом прочтении: книга - чего? - жизни; в прочтении, нацеленном на выявлении смысловых отношений между компонентами: книга - о чём? - о жизни.

Форма родительного падежа жизни в данном случае используется в атрибутивном (определительном) значении, которое можно акцентировать в прочтении: книга - какая? - жизни. Существительное жизнь в этом случае трактуется как качественная характеристика книги. Общая характеристика данного значения родительного падежа как атрибутивного может быть конкретизирована в характеристике «родительный содержания»: форма родительного падежа подчеркивает, что слово, использованное в этой форме, конкретизирует значение определяемого (главного, «господствующего») слова. Иными словами, имеется в виду какая-то «особая» книга, качественное своеобразие содержания которой - жизнь.

Опорное слово словосочетания книга жизни - сущ. книга. Существует множество разных подходов к прочтению значений и смыслов сущ. книга в различных аспектах, которые обобщаются в случае
лингвокультурологического подхода [Волков, Волкова 2015]. Общий смысл и традиции употребления словосочетания книга жизни отсылают прежде всего к философским и религиозным представлениям. Философский аспект: «Книга - существует, заключенная в ней информация - пребывает. Книга - временна, заключенная в ней информация - вечна. Именно в этом смысле следует трактовать афоризм Рукописи не горят. “Сгореть” может тело книги, но не мысль, не душа, не дух, которые пользуются ее оболочкой в целях удобства диалогического приобщения к себе читателей» [там же: 59]. Религиозный аспект: в «настоящей» книге, прежде всего Библии как Книге книг, - «. утвердившееся уже в средние века представление о природе, открывающей перед человеком по Божьей воле свои тайны, как второй после Библии книге того же Автора - Бога. Так сформировался известный параллелизм: природа - это мир как книга, Библия - это книга как мир» [Глушков 2018: 154].

Фразеологические словари ассоциируют словосочетание книга жизни с Библией как первоисточником: «Книга жизни. Из Библии. Книга, в которую вписаны имена всех людей, живущих на земле. Имена тех, кто грешит, Бог из книги “изглаживает”, то есть стирает. Иносказательно:

общечеловеческая история; историческая память; судьба человека; прожитая жизнь» [Энциклопедический словарь. 2005: 351]; «Книга жизни,

библейское фразеологическое сочетание, в совр. русск. толкуется как “человеческая судьба, испытания, выпавшие на долю человека, его жизненный опыт”» [Дубровина 2010: 301].

Библейские фрагменты, подтверждающие данные прочтения: «Господь сказал Моисею: того, кто согрешил предо Мною, изглажу из книги Моей» (Исх. 32: 33); «Ей, прошу и тебя, искренний сотрудник, помогай им, подвизавшимся в благовествовании вместе со мною и с Климентом и с прочими сотрудниками моими, которых имена - в книге жизни» (Фил. 4: 3); «. и если кто отнимет что от слов книги пророчества сего, у того отнимет
Бог участие в книге жизни и в святом граде и в том, что написано в книге сей» (Откр. 22: 19).

Более категорично, по сравнению с современными приведенными выше словарными интерпретациями, толкование Словаря 1847 года, ориентирующегося на церковнославянское прочтение и ассоциирующего книгу жизни (в церковнославянской огласовке: книгу животную) с именами только тех, кто своей земной жизнью заслуживает Царства Небесного, ср.: «Книга животная. Церк. Книга, содержащая в себе имена предопределенных к вечной жизни. Ихже имена в книгах животных. Филипп. IV. 3» [СЦСРЯ. Т. 2: 182] (ср. приведенный выше современный синодальный перевод того же фрагмента апостольского послания к Филиппийцам: «. которых имена - в книге жизни»).

Поэтическое наследие Вяземского включает значительный пласт исповедальной лирики, в рамках которой он пытается осмыслить пройденный путь, своеобразие своего «я», места своей личности, результатов своей деятельности в жизни общества и государства, семьи и литературы. Такие стихотворения, как «Я пережил и многое, и многих.» (1837), «Смерть жатву жизни косит, косит. « (1840), «Уныние» (1857), «Слово примирения» (1858), «Куда девались вы с своим закатом ясным.» (между 1874 и 1877) и др., на наш взгляд, не обычная мирская, «светская» ауторефлексия, но лирическое свидетельство последовательного духовно-религиозного восхождения поэта и государственного деятеля Вяземского.

Исповедальная линия лирики Вяземского - показательный пример исповедального характера русской литературы в целом, для которой «. доминантной является ориентация на исповедальную природу слова, а для западной - на дискурсивно-текстовую» [Ибатуллина 2015: 17-18], и одновременно - яркий пример отношения к своей судьбе как книге жизни, письмена которой начертываются не только в событиях земного существования, но и на небесах.

На склоне лет Вяземский использует фразеосочетание книга жизни и в секулярном значении «событий жизни», и в сакрально-религиозном - как синоним Библии, Книги книг. В обоих случаях эти словоупотребления пронизаны сожалением о невдумчивом, небрежном отношении: в первом - к самому себе, к упущенным возможностям, как теперь принято говорить, «самореализации», во втором - к священной Книге христиан.

В стихотворении-посвящении (1874, А.Д. Баратынской) с цитатным названием «Еще одно последнее сказанье» (из пушкинского «Бориса Годунова»), открывающемся спокойной констатацией «Последние я доживаю дни, / На их ущерб смотрю я без печали.», читаем: «Из книги жизни временем сурово / Все лучшие повыдраны листы: / Разрозненных уж не отыщешь ты / И не вплетешь их в книгу жизни снова» [Вяземский 1982. Т. 1: 365]. Кто виноват в «разрывах бытия», в нереализации возможностей? Существительное время - как названный непосредственный виновник утраты лучших «листов» жизни - в данном случае контекстуально многозначно: это не только историческое время и внешние обстоятельства, но и время частной, сугубо личной, внутренней жизни, мимо которой нечто существенно прошло, в ней не случилось.

В стихотворении «Обыкновенная история» (между 1873 и 1875) мотив упущенных возможностей проецируется на недостаточное внимание к Книге книг - к Библии, которая напрямую, в соответствии с биографически засвидетельствованной неприязнью Вяземского к нарочитому библейничанью, «к нарочитой набожности» [Бондаренко 2014: 139], не называется, но очевидно, что сожаление адресуется именно этой Книге: «Мудрец, или лентяй, иль просто добрый малый, / Но книги жизни он с вниманьем не читал, / Хоть долго при себе ее он продержал. Простая жизнь его простую быль вмещает: / Тянул он данную природой канитель, / Жил, не заботившись проведать жизни цель, / И умер, не узнав, зачем он умирает» [Вяземский 1982. Т. 1: 366-367].

<< | >>
Источник: БОРОДИНА Екатерина Юрьевна. СЛАВЯНИЗМЫ В ЯЗЫКЕ ПОЭЗИИ П.А. ВЯЗЕМСКОГО. Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Тверь —2019. 2019

Еще по теме Славянизм книга и библеизм книга жизни:

  1. 3.2. Церковнославяно-русские полисеманты как лингвоментальное средство христианского осмысления человеческой жизни
  2. Понятие сакрально-религиозной (христианской) составляющей семантики славянизмов
  3. Фиксация в словарях церковнославянского языка как критерий выявления славянизмов
  4. Вопрос о семантической систематизации славянизмов (церковнославяно-русских полисемантов)
  5. 1.4. Социокультурные факторы, обусловливающие особенности функционирования славянизмов в поэзии Вяземского
  6. О секулярных славянизмах - стилистических синонимах общеупотребительных слов
  7. «Культурная память» славянизмов в сакрально-секулярной картине мира, «поэтической философии» Вяземского
  8. Славянизмы как сакрально-секулярная основа картины мира, «поэтической философии» Вяземского
  9. 1.5. Семантика славянизмов как основание интерпретации религиозных мотивов
  10. Секулярные славянизмы, христианские религионимы, церковнославянизмы и церковнославяно-русские полисеманты: вопрос о семантико-дискурсивной специфике
  11. Лексикографическая помета «арх.» как критерий выявления славянизмов
  12. Славянизмы как маркеры танатологических мотивов в поздней лирике П.А. Вяземского
  13. О понятийно-терминологическом аппарате изучения славянизмов
  14. ГЛАВА 2. СЕМАНТИЧЕСКИЕ ТИПЫ И ФУНКЦИИ СЛАВЯНИЗМОВ В ПОЭЗИИ П.А. ВЯЗЕМСКОГО
  15. ГЛАВА 1. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ИССЛЕДОВАНИЯ СЛАВЯНИЗМОВ В ПОЭЗИИ П.А. ВЯЗЕМСКОГО
  16. О способах понятийно-терминологической фиксации места славянизмов с сакрально-религиозной семантикой в русской речевой практике
  17. Лексикографические пометы «церк.-слав.», «церк.» и «поэт.» как критерии выявления славянизмов
  18. Церковнославянский язык как сакральное средство богообщения. Понятия и термины славянизм и церковнославянизм