<<
>>

1.5. Семантика славянизмов как основание интерпретации религиозных мотивов

«Но немощен ветер слов и не вмещает глубинную суть человека. » - писал А. де Сент-Экзюпери в книге «Цитадель» [Сент-Экзюпери 2008: 453]. Однако слова словам рознь: одни ближе к «глубинной сути», другие дальше.

Славянизмы с сакрально-религиозной семантикой явно «ближе» внутреннему «я» человека, чем секуляризмы, поскольку предназначены именно для выражения тех его ключевых особенностей, которые свидетельствуют о связи с Творцом, Промыслителем.

Чтобы адекватно авторскому замыслу воспринимать, понимать и интерпретировать религиозную лирику, необходимы и фоновые знания, и специальная словарно-семантическая подготовка, и «религиозная чуткость», способность «вжиться» в состояние человека, ищущего богообщения. В основе такого «вживания» - внимание к семантике ключевых слов, выступающих в роли «семантических доминант» поэтического текста [Волков, Волкова 2014], - к их языковым значениям и индивидуально­авторским контекстуальным смыслам.

Как показывает педагогический опыт, чтения с опорой на общеязыковую секулярную лексическую семантику и лингвостилистические особенности языковых единиц в случае религиозной лирики недостаточно, - необходимы если не богословские, то, как минимум, историко­этимологические и лингвокультурные комментарии, основывающиеся на актуализации церковнославянской семантической традиции.

Поясним сказанное на примере славянизмов у А.С. Пушкина.

Пушкинский «Пророк» (1826) - общеизвестное стихотворение из школьной программы, традиционно изучаемое в рамках «темы поэта и поэзии»: «Духовной жаждою томим. И он мне грудь рассек мечом, / И сердце трепетное вынул. Как труп в пустыне я лежал, / И бога глас ко мне воззвал: / “Восстань, пророк, и виждь, и внемли, / Исполнись волею
моей, / И, обходя моря и земли, / Глаголом жги сердца людей”» [Пушкин. Т. 2: 82-83]. Стандартизованная, хорошо знакомая всем учившимся в советской школе трактовка основной «идеи» этого стихотворения: говоря «пророк», Пушкин, разумеется, имел в виду не библейского персонажа, а современного Поэта с его пророческим даром и призванием «глаголом жечь сердца людей». Впрочем, даже такая нарочито секуляризованная трактовка не была основной: Библию могли не упоминать вовсе, «пустыня мрачная» интерпретировалась как «мрачное время николаевской реакции».

Советские атеистические годы остались в прошлом, однако о «Пророке» в типичном случае школьники по-прежнему скажут: «Сюжет из Библии, но вообще-то Пушкин имел в виду свое собственное поэтическое служение».

Спросим: неужели Пушкин - никоим образом не атеист (хотя, естественно, по моде тех лет, «вольнодумец»), человек глубокой

христианской культуры (см., например: [Франк 1987]), - мог столь

самонадеянно уподоблять мирского, «светского» поэта, пусть даже и охваченного буйным гражданским порывом, - библейскому пророку? А тем более - самого себя? По нашему убеждению, не мог. Христианское сознание своей скромной земной миссии не могло позволить.

Что же тогда пушкинский «Пророк» по жанру, по эмоционально одушевленной идее (пафосу)? В жанровом отношении - парафраз, переложение библейской сакральной поэзии на секулярный язык мирской лирики, а именно - религиозной лирики, связанной с методом «духовного реализма», основывающемся на христианском мировосприятии [Любомудров, 2003, 2008; Есаулов 2011; Волков, Волкова 2017; Волков, Гладилина, Скаковская 2017; и др.].

С пафосом сложнее. Воспевание поэтического труда? Но в тексте стихотворения нет ни малейшего намека на деятельность мирского поэта. «Глаголом жгли сердца людей» изначально именно библейские пророки, причем «глаголом» - словом Божьим, а не своим собственным,
человеческим. Библейский пророк был лишь органом, посредником между Богом и людьми.

Для дальнейшей разработки намеченного прочтения пафоса пушкинского «Пророка» необходимо выяснить, как понималось / могло / может / должно пониматься значение существительного пророк в контексте библейской истории, а значит, и пушкинского стихотворения. Словарь В.И. Даля: «Пророк... кому дан свыше дар провиденья, или прямой дар бессознательного, но верного прорицания; озаренный Богом провозвестник, кому дано откровение будущего.» [Даль. Т. 3: 505]. Пафос пушкинского текста в точности соответствует этому толкованию.

Другой пример из Пушкина. Стихотворение 1836 года «Отцы пустынники.», завершающееся поэтическим переложением великопостной молитвы св. Ефрема Сирина, который некоторое время «. вел в горах подвижнический образ жизни. оставил много толкований на Священное Писание а также умилительные молитвы и песнопения.» [Полный православный. Т. 1: 875]. Иными словами, св. Ефрем Сирин, молитва которого вдохновила Пушкина на создание поэтического шедевра, некоторое время был пустыннолюбивым - склонным «к пустынной жизни, к уединению» [ПЦС: 525], а его наследие ставит его в ряд святых Отцов Церкви - «богословов IV-VI вв., разработавших христианскую догматику и канонический строй церкви, причисленных к лику святых» [Скляревская 2008: 266].

Начало стихотворения: «Отцы пустынники и жены непорочны, / Чтоб сердцем возлетать во области заочны, / Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв, / Сложили множество божественных молитв.» [Пушкин. Т. 2: 382]. Практически каждое ключевое слово - семантический славянизм, носитель церковнославянской религиозной семантики.

Отцы пустынники. Пустынножительствовали, то есть подвизались в пустыни («Пустыня, пустынь. уединенная обитель, одинокое жилье, келья, лачуга отшельника, одинокого богомольца, уклонившегося от сует»

[Даль. Т. 3: 542]), не только мужчины, но и женщины-отшельницы, как, например, св. Мария Египетская (V-VI вв.) и другие, по выражению Пушкина, жены непорочны (церк.-слав. жена - не обязательно «супруга», но и просто «женщина» [ПЦС: 181]; непорочен - «неукоризненный, не

заслуживающий осуждения, вполне добрый» [там же: 348]).

В составе словосочетания области заочны прил. заочный - не собственно церковнославянизм, а словоупотребление с устаревшим значением, мотивированным актуализованной внутренней

словообразовательной формой (по Далю, «заглазный, происходящий за глазами, не в очах, не в виду кого, не в бытность его» [Даль. Т. 1: 611]), в данном случае носитель контекстуального смысла «находящийся за пределами видимого мира, связанный с миром Небесным, Божественным».

Сердцем возлетать. Существительное сердце здесь в специфическом церковнославянском значении «душа человеческая» [ПЦС: 592], в более подробной разработке у Даля - «представитель любви, воли, страсти, нравственного, духовного начала, противоположно умственному, разуму, мозгу» [Даль. Т. 4: 174].

Дальнейшая интерпретация пушкинского текста с опорой на ключевые славянизмы должна учитывать, что и «обычные», не связанные непосредственно с религиозным мироощущением слова также приобретают сакрально-религиозные смысловые окраски. Это касается и глагола укреплять (сердце), и специфически аскетических ассоциативных смыслов слов бури и битвы, которые отсылают к представлениям прежде всего о бурях и борениях духа, и т. д.

Религиозная лирика Вяземского в лексико-семантическом и

мировоззренческом отношении сродни пушкинской. Однако та часть поэтического наследия Вяземского, которая отображает сакрально­религиозную христианскую составляющую его картины мира, его «поэтической философии», по большей части не прочитана, не оценена по достоинству. Для адекватного ее восприятия и интерпретации необходимы
усилия, аналогичные тем, о которых выше шла речь применительно к творчеству Пушкина.

Пример. Не публиковавшееся в советские годы стихотворение «Чертог Твой вижу, Спасе мой.» (1858): «Чертог Твой вижу, Спасе мой, / Он блещет славою Твоею, - / Но я войти в него не смею, / Но я одежды не имею, / Дабы предстать мне пред Тобой. // О, Светодавче, просвети / Ты рубище души убогой, / Я нищим шел земной дорогой: / Любовью и щедротой многой / Меня к слугам своим причти» [ПСС. Т. 11: 271].

Ключевое слово, характеризующее чертог Божий, - слава.

Применительно к Господу слава - это, по толкованию Словаря Академии Российской, бывшего в общем употреблении в пушкинскую и послепушкинскую эпоху, разумеется, не только и не столько «обще признаваемая, придаваемая честь, похвала; уважение» (преимущественно секулярное значение), сколько «великолепие, величество, блистательность», «берется также за блаженство небесное, райское» [САР. Т. 5: 512-513] (сакрально-религиозные значения). В более категоричной современной формулировке этот второй слой значений: «Слава. Божественное сияние; изображение его на иконах» [Скляревская 2008: 361]. Отсюда и смысловая перекличка («семантический ассонанс») существительного слава и Светодавец как одного из Божественных имен. Дальнейших разъяснений требует уже сакрально-религиозная составляющая существительного свет, которую можно реконструировать только при условии учета многочисленных церковнославянских сложений типа светлозрачный, светлоносец, светлоообразный, светлосиянный, световодитель,

светодержец и др.

Таким образом, полноценное восприятие, понимание и интерпретация религиозной лирики возможно лишь при условии соотнесения секулярных и сакрально-религиозных значений и смыслов ключевых лексем, использующихся русскими поэтами как носителями православного миросозерцания.

<< | >>
Источник: БОРОДИНА Екатерина Юрьевна. СЛАВЯНИЗМЫ В ЯЗЫКЕ ПОЭЗИИ П.А. ВЯЗЕМСКОГО. Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Тверь —2019. 2019

Еще по теме 1.5. Семантика славянизмов как основание интерпретации религиозных мотивов:

  1. Понятие сакрально-религиозной (христианской) составляющей семантики славянизмов
  2. О способах понятийно-терминологической фиксации места славянизмов с сакрально-религиозной семантикой в русской речевой практике
  3. ГЛАВА 3. ЦЕРКОВНОСЛАВЯНО-РУССКИЕ ПОЛИСЕМАНТЫ КАК МАРКЕРЫ РЕЛИГИОЗНЫХ МОТИВОВ
  4. Славянизмы как маркеры танатологических мотивов в поздней лирике П.А. Вяземского
  5. Секулярные славянизмы, христианские религионимы, церковнославянизмы и церковнославяно-русские полисеманты: вопрос о семантико-дискурсивной специфике
  6. Опыт интерпретации целого текста. Поэтический некролог «Памяти Авраама Сергеевича Норова» как отображение православного миросозерцания
  7. 12. Юридические факты как основания гражданских правоотношений. Основания классифицирования, виды.
  8. Церковнославяно-русская полисемия как отражение секулярной и сакрально-религиозной функций русского языка
  9. Фиксация в словарях церковнославянского языка как критерий выявления славянизмов
  10. Лексикографическая помета «арх.» как критерий выявления славянизмов
  11. Славянизмы как сакрально-секулярная основа картины мира, «поэтической философии» Вяземского
  12. Церковнославянский язык как сакральное средство богообщения. Понятия и термины славянизм и церковнославянизм
  13. Лексикографические пометы «церк.-слав.», «церк.» и «поэт.» как критерии выявления славянизмов
  14. 71. Вред как основание гражданско-правовой ответственности.
  15. 46. Ценные бумаги как объекты гражданских прав: понятие, признаки, основания классифицирования.