<<
>>

Опыт интерпретации целого текста. Поэтический некролог «Памяти Авраама Сергеевича Норова» как отображение православного миросозерцания

Ю.М. Лотман отмечал, что для русского дворянства конца XVIII - начала XIX вв. «смерть была моментом, в котором пересекались

христианские представления о бессмертии души и восходившие к античности, воспринятые государственной этикой идеи посмертной славы» [Лотман 1994: 211].

В некрологе как литературно-публицистическом жанре, приобретшем чрезвычайную популярность «со второй трети XIX по первое десятилетие XX века в России» [Онипко 2018: 83], в центре внимания также оказывались прежде всего зримые земные достижения покойного,

составлявшие основу его посмертной славы в глазах людей. Поэтический некролог П.А. Вяземского «Памяти Авраама Сергеевича Норова» резко отличается от стереотипа тех лет (и еще в большей мере последующих), ориентированного на «исчисление заслуг», и тем самым выходит за границы погребально-панегирического пласта поэзии, оказываясь в более широких пределах филологической танатологии. В лаконичном определении объект филологической танатологии - «отображение “пути к смерти” в

художественной литературе» [Волков, Волкова 2015: 32], смысл специфического мотивного комплекса - «личностное самоопределение перед лицом смерти» [Волков, Волкова 2014: 53]. В качестве инструмента исследования мотивного танатологического комплекса в данной работе используются технологии лингвистической герменевтики, основной материал - славянизмы как языковые единицы, совмещающие в себе секулярные и сакрально-религиозные содержания.

Поэтический некролог «Памяти Авраама Сергеевича Норова» (1869) открывается краткой эпитафией - закавыченной Вяземским заупокойной надписью «Он кроткой жизнью жил и умер смертью кроткой» (здесь и далее рассматриваемый поэтический некролог цитируется по: [ПСС. Т. 12: 402­406]; курсив в цитатах Вяземского мой. - Е. Б.), отражающей главное в жизни ушедшего. Дальнейший текст - пространный стихотворный некролог, посвященный памяти действительного тайного советника, в молодости участника Бородинского сражения, оставшегося без ноги, но, несмотря на это, дослужившегося впоследствии до звания полковника, сенатора и видного государственного деятеля, министра народного просвещения. С обиходно-«секулярной» точки зрения, может показаться странным, что в тексте Вяземского совсем мало о славном, даже героическом жизненном пути ушедшего из жизни адресата этого поэтического надгробного слова.

Какое отношение может иметь эпитет кроткий к характеристике славного жизненного пути А. С. Норова, если этот путь измерять строчками его послужного списка? Однако с позиций православного сознания смысл

эпитета оказывается вполне ясным. По В.И. Далю, кроткий - «тихий, скромный, смиренный, любящий, снисходительный; не вспыльчивый, негневливый, многотерпеливый» [Даль. Т. 2: 199]. Квазисинонимический ряд Даля можно обобщить существительным смирение как именованием главной христианский добродетели («сознание слабостей своих и недостатков, чувство сокрушенья, униженья; раскаяние; скромность» [там же. Т. 4: 235]). Становится ясным, что поэтический некролог Вяземского, как и открывающая его эпитафия, - о душе, о духовных совершенствах, а не о земных, преходящих достижениях ушедшего в мир иной человека. «Так объективное и субъективное делаются взаимопроницаемы в эпитафии - познание смысла жизни, её истинной ценности, которая открывается лишь в смерти.» [Алпатова 2013: 77].

Субъективное восприятие Вяземским

ключевых особенностей личности ушедшего друга оказывается точным отображением тех объективных духовных христианских достоинств, в силу которых дарована была Аврааму Сергеевичу Норову, по молитве, «кончина мирная и непостыдная».

Общий пафос рассматриваемого поэтического некролога в точности соответствует святоотеческим наставлениям о приуготовлении христианина к смерти, как, например, в книге св. Иоанна Кронштадтского «Моя жизнь во Христе, или Минуты духовного трезвения и созерцания, благоговейного чувства, душевного исправления и покоя в Боге»: «. говори чаще: как бы мне приготовиться к смерти по-христиански: верой, добрыми делами и великодушным перенесением случающихся со мной бед и скорбей и встретить смерть без страха, мирно, непостыдно, не как грозный закон природы, но как отеческий зов бессмертного Отца Небесного, святого, блаженного, в страну вечности» [Симфония. 2007: 613].

Но этот Небесный зов не все могут расслышать, - только люди определенного склада души. Покойному А.С. Норову, по Вяземскому, достаточно оказалось двух сторон души, двух пожизненных, выражаясь социологически, «ролевых позиций» - отрок и паломник: «Два чистые
ключа, две страсти, два призванья, / Две радуги души на всех путях, во всем, / В нем отзывалися и оттенялись в нем. / В нем и паломник был, сын веры и молитвы, / И отрок пламенный, как в день народной битвы. / Сосуд, очищенный огнем Бородина, / Душа призванию осталася верна».

В семантике сущ. отрок сходятся два смысловых слоя: секулярный, отсылающий к представлениям только о возрасте («Высок. Мальчик- подросток» [НБТС: 760]), и сакрально-религиозный, отсылающий к представлениям об ученичестве, которое может длиться вплоть до старости и смерти (церк.-слав. «сын, дитя, мальчик, отрок, юноша, ученик; служитель при князе или царе» [ПЦС: 397-398]). Христос сказал: «.истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное.» (Мф 18: 3). «Как дети» - значит с детским пожизненным доверием к вечному небесному Учителю. Соединение этих опорных значений в контексте Вяземского дает смысловое приращение ‘пламенная любовь к Родине’, превратившая душу Норова в «сосуд, очищенный огнем Бородина». Сосуд в данном случае - метафора, тоже совмещающая два смысловых слоя: очевидный секулярный и сакральный библейский ‘человек как вместилище духа’, ср. церковнославянские значения «орудие мышления сосуд избрания - избранник» [ПЦС: 642] и евангельский фрагмент: «Но Господь сказал ему: иди, ибо он есть Мой избранный сосуд, чтобы возвещать имя Мое перед народами.» (Деян 9: 15). Семантика сущ. паломник у Вяземского фундируется пресуппозитивным идентификатором ‘странствие’, в секулярной проекции толкуется как «верующий человек, богомолец, странствующий по местам, считающимся святыми» (с характерным

ограничительным конкретизатором ‘(местам), считающимся (святыми)’, в традиционной проекции - без такого конкретизатора, с акцентировкой пребывания в Палестине: «богомолец, калика, бывший на поклонении у гроба Господня» [Даль. Т. 2: 13].

Метафора сосуда реализуется на пересечении поэтической семантики отрока и паломника: оба - сосуды Божии, различие во времени: от
готовности наполняться - до некоей доступной сосуду полноты. В начале жизни (Бородино): «В дни отрочества он, паломник боевой, / В пыл битвы брошенный едва созревшей волей, / За Родину стоял на Бородинском поле / И, разом возмужав под ядрами в бою, / Ей в жертву он принес младую кровь свою», - в преддверии ее финала (Палестина): «В сей край паломник наш, как в отчий дом вступил; / Сей край он с юных лет заочно возлюбил, / К нему неслись его заветные стремленья; / Он изучал его в трудах долготерпенья, / Но глубже верою своей его постиг; / Она была ему вернейшая из книг».

Таким образом, именования отрок и паломник в контексте целого поэтического некролога выступают как лексико-семантические центры двух основных мотивов личностной посмертной характеристики А.С. Норова, которые можно обозначить как «детская чистота и доверчивость» и «путь от земного к небесному».

Мотив детской чистоты и доверчивости - вполне условное именование того качества личности, которое почти не поддается характеристике на секулярном языке, отражающем реальности земного существования, - качества, которое отображено в первой из данных Христом заповедей блаженства: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (Мф 5: 3). Смысл словосочетания нищие духом - предмет многовековых интерпретационных усилий христианской экзегетики и мирской герменевтики, но вместе с тем - и поэтического осмысления. В качестве однословной замены словосочетания нищие духом Вяземский использует эпитет убогий - в специфически сакрально-религиозном контекстуальном смысле; в ряду «убогих» А.С. Норов оказывается вместе с многочисленной «братией убогой», «людьми Божьими» - людьми «из малого числа», способными хранить чистоту души и потому «зла не знать» и «злу не верить»:

«О помыслах других судил он по себе:

Обезоруженный он предстоял борьбе,

Где явный враг вредил иль недруг лицемерил,

Он зла в себе не знал и вчуже злу не верил.

Он был один из тех, из малого числа,

Которым жизнь вотще училищем была.

Быть может, с жалостью или с насмешкой строгой

Относится наш век к сей братии убогой,

К сим людям Божиим, смиренным и простым,

Дающимся в обман незлобием своим,

Но нужны на земле и эти Божьи люди,

Чтобы при них вольней дышали наши груди,

Чтоб мы в бою страстей могли на ком-нибудь

Душой усталою с любовью отдохнуть».

Заметим, что более прямолинейно контекстуальную синонимизацию нищие духом - убогие в целях интертекстуальной отсылки к евангельскому тексту использует Н.С. Гумилев, вольно пересказывая евангелиста Матфея, при этом существенно сужая и тем самым искажая смысл заповеди: «Христос сказал: “Убогие блаженны, / Завиден рок слепцов, калек и нищих, / Я их возьму в надзвездные селенья, / Я сделаю их рыцарями неба / И назову славнейшими из славных.”» («Отрывок») [Гумилев 1988: 163].

Действительно, и в секулярных, и в церковнославянских толковых словарях прил. убогий в основных значениях - «увечный, с физическим недостатком» или «очень бедный; нищий», в более редком вторичном - «слишком простой, скромный, незатейливый на вид» [НБТС: 1364] (например, о домике, комнатке и т. п.), «бедный, лишенный сил, больной» [ПЦС: 746]. Однако нищие духом - никак не убогие в этих ограничительных значениях. Семантика словоупотребления убогий у Вяземского значительно глубже и шире, чем у Гумилева, значительно ближе евангельскому первоисточнику, и если задаться целью интерпретировать это словоупотребление, то результат получается следующим: в контексте Вяземского эпитет убогий обретает расширительное значение, восходящее к
христианскому пониманию смиренности и скромности как главных добродетелей.

Контекстуальная поэтическая семантика прилагательного (и соотносительного субстантивата) убогий в произведениях Вяземского на протяжении его творчества претерпевает показательные изменения.

В ранней элегии «Послание к в деревню» (1808), написанной в пасторальных тонах сентиментализма: «Когда от нас в слезах убогий уходил? / Когда гонимый в нас друзей не находил?» [Вяземский 1986: 54]. Здесь убогий - в прямом значении, но, тем не менее, в христианском контексте милосердной заботы обеспеченных сельских жителей об обделенных судьбой странниках.

В шутливом стихотворении «Ухаб» (1818) убогий - ироничная характеристика жалкой участи человека, путешествующего по российским дорогам: «Тебя до места, друг убогий, / Достоинство не довезет: / Наедет случай - и с дороги / Как раз в ухаб тебя столкнет» [там же: 113].

В поэтическом обращении «К мнимой счастливице» (1825) убогий - осененная легким налетом пейоративности оценка «жизни сей» (обыденной, будничной, земной): «Но силой ли души иль слепотой почесть, / Когда вы жизни сей, дарами столь убогой, / Надежды лучшие дерзаете принесть / На жертвенник обязанности строгой?» [там же: 169].

Прямое, основное значение - в «дорожном» стихотворении «Степью» (июнь 1849): «С кровли аист долгоногой / Смотрит, верный домосед, - / Добрый друг семьи убогой, / Он хранит ее от бед» [там же: 293].

В контексте пессимистической оценки достижений европейской цивилизации в стихотворении «Ночью на железной дороге между Прагою и Веною» (1853) убогий - уже характеристика собственной души, осмысляемой как малая, ничтожная, неприкаянная: «Приключись хоть смерть дорогой, / Умирай, а всё лети! / Не дадут душе убогой / С покаяньем отойти» [там же: 311].

Аналогичная характеристика души - в стихотворении «Ферней» (1859), поэтическом воспоминании о Вольтере, некогда интеллектуальном кумире всех русских вольнодумцев, в том числе и Вяземского: «Но внешнего мира волненья и грозы, / Но суетной славы цветы и занозы, / Всю мелочь, всю горечь житейской тревоги, / Талантом богатый, покорством убогий, / С собой перенес он в свой тихий приют» [там же: 359]. Поскольку покорство - контекстуальный синоним смирения, то получается, что Вяземскому, перешагнувшему за порог своего 60-летия, характер Вольтера видится как убогость души, бедной христианским смирением («покорством»), полоненной гордыней человеческого «я».

В стихотворении «Кладбище» (1864) - элегическая исповедальная автохарактеристика, в рамках которой в составе одного словосочетания встречаются сущ. паломник и прил. убогий: «Оплакавший земной дорогой / Любви утрату не одну, / Созревший опытностью строгой, / Паломник скорбный и убогой, / Люблю кладбища тишину» [там же: 386]. Сочетание, сакрально-религиозный смысл которого отсылает к представлениям о духовном преображении, инициируемом кладбищенским ощущением собственной и всеобщей смертности.

Семантические компоненты ‘ бедность’ и ‘ смирение’ прил. убогий несет как органичное целое в стихотворении «Тихие равнины.» (1869?): «В рубище убогом / Мать - любви сыновней / Пред людьми и богом / Та же друг и мать» [там же: 400].

Как видим, динамика словоупотреблений прил. убогий в творчестве Вяземского свидетельствует о последовательной семантической эволюции от секулярных - к сакрально-религиозным значениям и контекстуальным смыслам. Легкий налет пейоративности, характерный для ранних словоупотреблений, сменяется мелиоративным, обусловленным

использованием прил. убогий в функции эпитета, отсылающего к представлениям о смирении как главной христианской добродетели.

Возвращаясь к некрологу «Памяти Авраама Сергеевича Норова», отметим, что в семантическом ассонансе с сакрально-религиозным прочтением семантики прил. убогий находится и сущ. помысел: смиренная «убогость» поминаемого усматривается Вяземским и в том, что «о помыслах других судил он по себе.». Секулярному значению сущ. помысел «мысль, намерение, замысел» [НБТС: 918] соответствует существенно более широкий набор смыслов однокоренного синонимичного церковнославянского помышление: не только «размышление, обдумывание», но и «разум, душа» [ПЦС: 455]. Именно с этим расширительным прочтением мы имеем дело в данном случае: помысел - в контекстуальном смысле «строй души» - в сознании нравственного чистого человека включает в качестве неискоренимого представление о любом человеке как образе Божием, а следовательно - о существе высоком и чистом, строй души которого, его помыслы в глубине своей лишены злого начала.

Мотив пути от земного к небесному фундируется расширительной семантикой эпитета убогий - как маркера внутреннего смирения, начальной точки духовного восхождения от дольнего к горнему, наряду с сущ. паломник выводящим поэтический некролог Вяземского из погребально­панегирической мотивной стихии в жанр, близкий «поэтическому странствию». Исследователи справедливо отмечают, что поэтический некролог в жанрово-тематическом отношении может оказываться весьма разнообразным: «Отличаясь большой свободой выражения, некролог может вбирать в себя признаки других жанров: очерка, критической статьи, воспоминаний» [Картаусова 2010: 92]. В своей центральной части

рассматриваемый поэтический некролог выступает как историко­религиозный очерк: перед глазами паломника А.С. Норова («Двукратно зрел он край священной Палестины») зримая им здесь-и-сейчас Палестина предстает как живое свидетельство земной жизни Христа, длящейся посейчас: «Вот, кажется, грядет Неведомый земле / Со знаменем любви и
скорби на челе. / Благословляет Он, и милует, и учит; / Он утешает тех, которых горе мучит.».

Так паломник А.С. Норов оказывается живым причастником вечно продолжающейся евангельской истории. В кодифицированном литературном (секулярном) русском языке сущ. причастник известно лишь как специфически церковное, ассоциирующееся с причастием как христианским таинством (ср.: «Причастник. Церк. Тот, кто готовится к обряду причастия или подвергается этому обряду» [НБТС: 996]), но вне явной семантической связи с причастностью, трактуемой как «участие в чём-либо, касательство к чему-либо» [там же]. Церковнославянское причастник, сохраняя,

естественно, связь с причастием как таинством, вместе с тем используется и в более широком смысле: «участник, сообщник, товарищ» [ЦС. Т. 3: 332]. Именно в этом расширенном значении, которое можно интерпретировать как «приобщённость кому-чему-либо», используется данное существительное Вяземским для характеристики внутренней позиции Норова как паломника в Палестине: «Кто раз сподобился, о, Иерусалим, / Хоть мимоходом быть причастником твоим, / Кто умирительный твой воздух жадной грудью / Вдыхал, кто твоему молчанью и безлюдью / Сочувствовать умел и в этой тишине / С минувшим и с собой мог быть наедине, / Тот скажет.». Сущ. Иерусалим в данном контексте также выступает в расширенном значении: не только как топоним - «главный город Иудеи и всей вообще Палестины», но и как «Иерусалим новый, небесный» [ПЦС: 235]. Тем самым паломничество Норова в Иудею в глазах Вяземского - не только его живое знакомство с Землей Обетованной, но и прижизненное приобщение к Царствию Небесному, его открытие внутри самого себя, поскольку, по слову евангелиста, «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк 17: 21).

На этом пути паломник раскрывается как человек, движущийся от дольнего к горнему в своей собственной душе, в соответствии с двумя сторонами своего существа, словарно отображенными В.И. Далем в следующих толкованиях: «Человек плотской, мертвый, едва отличается от

животного, в нем пригнетенный дух под спудом; человек чувственный, природный, признает лишь вещественное и закон гражданский, о вечности не помышляет, в искусе падает; человек духовный, по вере своей, в добре и истине; цель его - вечность, закон - совесть, в искусе побеждает; человек благодатный, постигает, по любви своей, веру и истину; цель его - царство Божие, закон - духовное чутье, искушенья он презирает. Это степени человечества, достигаемые всяким, по воле его» [Даль. Т. 4: 588].

Последовательность приведенных далевских толкований отражает путь человеку к Христу и во Христе - тот путь, по которому шли и А.С. Норов, и написавший о нем поэтический некролог П.А. Вяземский.

Этот путь отражает ту глубинную особенность русского менталитета, о которой ярко и точно сказал выдающийся русский религиозный философ И.А. Ильин (1883-1954) в лекции, прочитанной им в годы эмиграции в Цюрихе: «Русская душа грезит неизбывной грёзой совершенства во Христе и с этой грёзой своей не расстаётся никогда. Пусть мечта эта ребяческая и простодушная - значит, душа становится по-детски простодушной, находит в себе силы казаться придурковатой, принимать вид слабоумной, становиться жертвой злобы людской, если это неотвратимо. И кто эту склонность в расчёт не берёт и не понимает, тот опускает в России, в путях-дорогах её, в культуре нечто крайне существенное, так как в каждом истинно русском человеке, взятом в основе своей, спит или дремлет блаженное дитя - даже тогда, когда он не подозревает об этом или когда всю свою жизнь старается разбудить в себе это блаженное дитя, не дать ему заговорить» (цит. по: [Казанцева, Бельчевичен 2016: 74]).

В качестве итога отметим: неслучайно поэтический некролог П.А. Вяземского «Памяти Авраама Сергеевича Норова» не вошел в советские издания его лирики; не соотносились глубокие христианские мотивы этого поэтического текста с расхожей советской трактовкой личности Вяземского как «салонного поэта», вольтерьянца и «вольнодумца», а его творчества - как демонстративно антирелигиозного, антихристианского. Некролог
свидетельствует: детская воспламененность любовью к православной Отчизне родилась у А.С. Норова на Бородинском поле и не покидала его до конца, паломническая углубленность сформировалась в зрелые годы; биографический параллелизм с историей души Вяземского представляется несомненным. Современная эпоха, знаменующаяся духовно-религиозным возрождением нашей страны, взывает к исторической справедливости по отношению к этому замечательному поэту, глубоко чувствовавшему православную основу русского мировосприятия, хотя далеко не сразу - преимущественно на склоне лет к такому прочувствованию пришедшему.

<< | >>
Источник: БОРОДИНА Екатерина Юрьевна. СЛАВЯНИЗМЫ В ЯЗЫКЕ ПОЭЗИИ П.А. ВЯЗЕМСКОГО. Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Тверь —2019. 2019

Еще по теме Опыт интерпретации целого текста. Поэтический некролог «Памяти Авраама Сергеевича Норова» как отображение православного миросозерцания:

  1. 1.5. Семантика славянизмов как основание интерпретации религиозных мотивов
  2. Славянизмы как сакрально-секулярная основа картины мира, «поэтической философии» Вяземского
  3. Двойственность авторского «я» П.А. Вяземского и дуальность поэтического времени
  4. «Культурная память» славянизмов в сакрально-секулярной картине мира, «поэтической философии» Вяземского
  5. Поэтическая концепция времени в зеркале церковнославяно­русских полисемантов
  6. 7. Гражданское право как наука и как учебная дисциплина.
  7. ПРИЛОЖЕНИЕ 1. Систематизированный перечень лексем с пометой «арх.», фиксированных в «Словаре поэтического языка П.А. Вяземского»
  8. ПРИЛОЖЕНИЕ 2. Систематизированный перечень лексем, фиксированных в «Словаре поэтического языка П.А. Вяземского» и наличествующих в авторитетных словарях церковнославянского языка (церковнославяно-русские полисеманты)
  9. Лексикографические пометы «церк.-слав.», «церк.» и «поэт.» как критерии выявления славянизмов
  10. 23. Юридические лица как субъекты гражданского права: понятие и признаки.
  11. Жизнь как подвиг и подвиг бытия
  12. Церковнославянский язык как сакральное средство богообщения. Понятия и термины славянизм и церковнославянизм
  13. Славянизмы как маркеры танатологических мотивов в поздней лирике П.А. Вяземского
  14. 45. Деньги как объекты гражданских прав.
  15. § 3. Банковская тайна как публично-правовой институт
  16. Высокочастотные морфосемантические гнезда как специфический объект исследования (на примере гнезда с корнем благ-)