<<
>>

Двойственность авторского «я» П.А. Вяземского и дуальность поэтического времени

Двойственность поэтического «я» Вяземского, с современной точки зрения, сомнений уже не вызывает. Расхожее представление о Вяземском, господствовавшее на протяжении практически полутора столетий, концентрированно выразил В.Д.

Набоков в «Комментариях к “Евгению Онегину”» (первая глава «Онегина», как известно, открывается эпиграфом из «кн. Вяземского» «И жить торопится, и чувствовать спешит»):

«...малозначительный поэт это был виртуоз слова, тонкий стилист- прозаик, блистательный (хотя отнюдь не всегда заслуживающий доверия) мемуарист, критик и острослов. Князь был воспитанником Карамзина, крестником Разума, певцом Романтизма и ирландцем по матери» [Набоков 1998: 101]. Броские ярлыки в финале цитированной характеристики, думается, мотивированы явным нежеланием автора всмотреться в существо личности и творчества Вяземского, которое к этим словесным ярлыкам имеет весьма отдаленное отношение.

«Острослов.». Действительно, поэзия Вяземского ассоциировалась прежде всего с эпиграммами, которые, как пишет современный биограф Вяземского В.В. Бондаренко, «.очень быстро, буквально за пять лет, создали Вяземскому репутацию “остроумнейшего русского писателя”, присяжного сатирика, “министра полиции” (Воейков) русской поэзии. Эта репутация закрепилась за ним на несколько десятилетий. “Будь мне наставником в насмешливой науке.” - просил Вяземского Пушкин в 1821
году, и это значило, что авторитет князя как “язвительного поэта, остряка замысловатого” для него непререкаем.» [Бондаренко 2014: 55].

Более глубокое прочтение личности и творчества Вяземского - вплоть до рубежа XX-XXI веков - было скорее исключением, чем правилом. Н.В. Гоголь в «Выбранных местах из переписки с друзьями» дал до сих пор не превзойденную по тонкости и точности обобщенную характеристику творчества Вяземского, в том числе особенностей его индивидуального художественного стиля: «В нем собралось обилие необыкновенное всех качеств: ум, остроумие, наглядка, наблюдательность, неожиданность выводов, чувство, веселость и даже грусть; каждое стихотворение его - пестрый фараон всего вместе. . отсутствие большого и полного труда есть болезнь князя Вяземского, и это слышится в самих его стихотворениях. В них заметно отсутствие внутреннего гармонического согласованья в частях, слышен разлад: слово не сочеталось со словом, стих со стихом, возле крепкого и твердого стиха, какого нет ни у одного поэта, помещается другой, ничем на него не похожий; то вдруг защемит он чем-то вырванным живьем из самого сердца, то вдруг оттолкнет от себя звуком, почти чуждым сердцу, раздавшимся совершенно не в такт с предметом; слышна несобранность в себя, не полная жизнь своими силами; слышится на дне всего что-то придавленное и угнетенное» [Гоголь 1992: 245-246].

Если воспользоваться термином ментальность, то, пожалуй, не будет чрезмерным сказать, что в этой гоголевской характеристике творчество Вяземского предстает как яркое выражение ключевых особенностей русского менталитета в целом, в глубине которого - действительно, есть «что-то придавленное и угнетенное», «несобранность в себя».

Что же там, в глубине, «на дне»? Современное прочтение творчества Вяземского выявляет православие как глубинную основу его личности и творчества, о чем убедительно пишут не только мирские исследователи (например: [Моторин 2002]), но и церковнослужители (например: [Шабанов 2019]). Печаль богооставленности - по своей собственной вине, - так можно
определить глубинную православную доминанту лирики Вяземского, в тех многообразных прочтениях смысла этого слова, которые находим в Словаре В.И.

Даля, связывавшего это существительное с печься и печалиться, печаловаться в значениях «заботиться, радеть; принимая к сердцу, делать, что можешь, на пользу кого или чего; хлопотать, усердствовать, ревновать», а далее - собственно печаль в значениях «забота, гребта, печа, усердные и сердечные хлопоты о чем, рвение на чью пользу, застой, заступничество» [Даль. Т. 3: 107].

Церковнославяно-русские полисеманты, включающие семантический компонент ‘время’, могут выступать как маркеры глубинных лингвоментальных смыслов не только отдельного стихотворения, составляющего (относительно) целостный художественный мир, но и лирики Вяземского в целом. Задача в этом втором случае заключается в выявлении особенностей временной организации глубинных семантических структур не отдельного произведения, но личностной картины мира, «поэтической философии» Вяземского в ее основах, складывающихся как синтез секулярных и сакрально-религиозных мотивов и представлений. Следовательно, в центре внимания оказываются не отдельные произведения или их совокупности (авторские или «рассыпанные» циклы, устойчивые мотивы и т. п.), но явно не сформулированная «поэтическая философия», художественное миросозерцание.

Авторское «я», предстающее как лирический герой / герои, двоится, причем, в отличие от, например, творчества В.С. Высоцкого [Волкова 2006], различные стороны лирического «я» Вяземского - это именно отображения, проекции авторского «я», а не «маски», выводящие лирику на грань эпики.

Двойственность художественного сознания в случае лирики Вяземского не связана с расщеплением «концепции целого» («личностно ориентированной художественной философии» [Волков 2013: 48]) на

отдельных персонажей - поэтических «масок», - двойственность оказывается органичным свойством целостного лирического «я» автора. Секулярно­
сакральной двойственности лирического «я» соответствует и многообразие (двуплановость) «поэтической философии времени», способа «восприятия / переживания времени», без детализирующей привязки к конкретным историческим периодам, биографическим событиям, датам и т. п.

Существо различия секулярного и сакрально-религиозного восприятия / переживания времени явствует из специфики церковнославяно-русской полисемии лексем с временным значением, то есть таких лексем / словоупотреблений, которые, в диахроническом отношении будучи славянизмами, в синхронии выступают, с одной стороны, как носители сугубо секулярной (мирской, «светской») семантики, как элементы

секулярной формы национального языка, с другой стороны, как носители сакрально-религиозной (христианской, православной) семантики, как элементы сакрально-религиозной (церковнославянской) формы

национального языка.

3.1.2.

<< | >>
Источник: БОРОДИНА Екатерина Юрьевна. СЛАВЯНИЗМЫ В ЯЗЫКЕ ПОЭЗИИ П.А. ВЯЗЕМСКОГО. Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Тверь —2019. 2019

Еще по теме Двойственность авторского «я» П.А. Вяземского и дуальность поэтического времени:

  1. Поэтическая концепция времени в зеркале церковнославяно­русских полисемантов
  2. Славянизмы как сакрально-секулярная основа картины мира, «поэтической философии» Вяземского
  3. «Культурная память» славянизмов в сакрально-секулярной картине мира, «поэтической философии» Вяземского
  4. ПРИЛОЖЕНИЕ 1. Систематизированный перечень лексем с пометой «арх.», фиксированных в «Словаре поэтического языка П.А. Вяземского»
  5. ПРИЛОЖЕНИЕ 2. Систематизированный перечень лексем, фиксированных в «Словаре поэтического языка П.А. Вяземского» и наличествующих в авторитетных словарях церковнославянского языка (церковнославяно-русские полисеманты)
  6. О методологических подходах к изучению языка поэзии П.А. Вяземского
  7. Опыт интерпретации целого текста. Поэтический некролог «Памяти Авраама Сергеевича Норова» как отображение православного миросозерцания
  8. 1.4. Социокультурные факторы, обусловливающие особенности функционирования славянизмов в поэзии Вяземского
  9. Славянизмы как маркеры танатологических мотивов в поздней лирике П.А. Вяземского
  10. ГЛАВА 2. СЕМАНТИЧЕСКИЕ ТИПЫ И ФУНКЦИИ СЛАВЯНИЗМОВ В ПОЭЗИИ П.А. ВЯЗЕМСКОГО
  11. ГЛАВА 1. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ИССЛЕДОВАНИЯ СЛАВЯНИЗМОВ В ПОЭЗИИ П.А. ВЯЗЕМСКОГО