<<
>>

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ Литература вопроса об исторической роли духовенства

Заслуги русского духовенства чрезвычайно велики. Ис­торическая наука давно обратила на них внимание и оценила их по достоинству. Духовенство является первым и в тече­ние многих веков единственным просветителем русского народа.

Духовные писатели положили начало русской лите­ратуре. Деятельность духовенства имела не одно только нравственное и просветительное значение, но и политиче­ское. В тяжелую годину княжеских междоусобий, напол­няющих всю нашу древнюю историю, духовенство вносит начала мира и любви в княжеские отношения и умеряет во­инственные порывы; в период татарского ига ему не раз уда­ется облегчать положение князей и утишать народные бед­ствия; во все времена оно было ходатаем перед лицом свет­ской власти за невинно пострадавших. При отсутствии пол­ноты и определенности в наших древних законах, при бес­полезной жестокости наказаний это право печалования явля­ется могущественным средством смягчения крайней сурово­сти и неравномерности нашей древней судебной и прави­тельственной практики. Наконец, духовенство изменяет и народные взгляды на представителей светской власти. В языческое время княжеская власть рассматривалась как уч­реждение человеческое; с принятием христианства она ста­новится божеским установлением. Эта новая точка зрения возносит светскую власть на небывалую дотоле высоту[CXCII]. Не-

которые ученые идут, однако, далее и приписывают духо­венству не только деятельное участие в утверждении едино­властия и самодержавия, но даже инициативу в насаждении у нас самой идеи самодержавия.

История должна воздать каждому по заслугам его. По­смотрим, насколько основательны эти последние утвержде­ния.

Мысль о деятельном участии духовенства в образова­нии политического единства России высказана еще Соловье­вым. Почтенный историк находит, что в период господства родовых княжеских отношений деятельность духовенства по части объединения России была незаметна.

Это потому, что „духовенство могло противодействовать усобицам, утишать их, но не могло действовать открыто и с успехом против причины усобиц, против господствующего обычая: мы ви­дим, — продолжает он, — как летописец, лицо, бесспорно, духовное, принимает сторону дядей против племянников; таковы были господствующие представления о праве княже­ского старшинства в целом русском народе, в целом русском духовенстве... Другого рода явлениями характеризуется опи­сываемое время (с XIII века): оно характеризуется борьбою между старым и новым порядком вещей, борьбою, которая должна была окончиться единовластием; при этой борьбе духовенство не могло оставаться равнодушным, оно должно было объявить себя в пользу того или другого порядка ве­щей... Важность событий описываемого времени... должна была вызвать духовенство к сильной деятельности... Самая значительная деятельность в описываемое время принадле­жит трем митрополитам из русских: Петру, Алексию, Ионе... Митрополиты покидают Киев и стремятся на север... пересе­ляются в стольный город одного из сильных князей и всеми силами стараются помочь этому князю одолеть противни­ков, утвердить единовластие../41

ский //Чтения О-ва любителей духовного просвещения. 1877. Сент, и окт.; Успенский Ф.И. Как возник и развивался в России Восточный вопрос. 1887; Жмакин В.И. Митрополит Даниил. 1887; Дьяконов М.А. Власть московских государей. 1889.

1История. IV. С.294, 325; V. С.80.

За знаменитым историком последовали и авторы специ­альных трудов, придав его мысли гораздо большую опреде­ленность и решительность. У неизвестного автора читаем: митрополиты Петр, Феогност, Алексий с другом Сергием, Фотий и Иона утвердили единодержавие (403). Протоиерей Н.Думитрашко говорит, что при Василии Дмитриевиче ду­ховенство поддерживает целость государства (109).

Митрополиты Петр, Алексий и Иона, говорят приведен­ные нами историки, утверждают у нас единодержавие. Но прежде чем приписывать эту заслугу святителям, высоко чтимым всем русским народом, позволим себе спросить, ко­гда установилось в России единодержавие? С Дмитрия Ива­новича и до Ивана Васильевича III все московские великие князья борются со своими соседями и, по мере возможности, присоединяют к Москве их владения, но никто из них не ус­тановил единодержавия1.

Не установил его и Иван Грозный, назначивший в своем завещании особые уделы младшим сыновьям. То же делали и все его предшественники: если у них было несколько сыновей, они каждому оставляли осо­бый удел. Таким образом, не только в XIV веке у нас не бы­ло утверждено единодержавие, но в XV и даже в XVI веках у московских великих князей еще не было и мысли о нем. Ус­тановление единодержавия есть акт народной воли, избрав­шей для всей России одного государя сперва в лице Бориса, потом Василия Шуйского и Владислава и, наконец, в лице Михаила Федоровича Романова.

Таким образом, митрополитам Петру, Алексию и Ионе приписывается участие в небывалом факте, которого они и свидетелями-то не могли быть. Иван Данилович Калита был очень близок к митрополиту Петру и, конечно, пользовался его советами; но мы знаем, что именно он положил начало тому дроблению Московского удела, последние следы кото­рого можно наблюдать еще в XVI веке. Преемник Калиты, Семен Иванович, чрезвычайно уважавший митрополита Алексия и завещавший братьям своим слушать его, был так же далек от мысли о политическом единстве России, как и

Подробнее об этом в т.І „Древностей".

отец его. То же надо сказать и о его брате. Делит свои владе­ния и Дмитрий Иванович, хотя профессор Знаменский и ут­верждает, что митрополит Алексий и был настоящим прави­телем государства в его время.

Соловьев полагает, что с XIII века „духовенство объя­вило себя в пользу того строя вещей, который обещал земле успокоение от усобиц, установление мира и порядка“ (IV. 295). Почтенный автор имеет здесь в виду новый порядок перехода столов от отца к сыну, впервые возникший, по его мнению, в Москве. Мы очень затрудняемся приписать духо­венству деятельную роль в выработке какого-либо опреде­ленного порядка преемства. Мы думаем, что духовенству едва ли даже было возможно принять в этом деле активное участие. Апостол Павел говорит: „Нет власти аще не от Бога, сущия же власти от Бога учинены суть“. Здесь выражено признание всякой существующей власти.

На каком же осно­вании могло бы духовенство поднять руку против сущест­вующей власти в пользу приятного ему претендента, не пользующегося властью? Если бы преемство столов уже в московское время было определено законом, тогда было бы основание не признать счастливого обладателя власти ввиду нарушения им существующего законного порядка, освящен­ного церковью; но никакого законного порядка преемства тогда еще не было. Все основывалось на завещаниях, скреп­ляемых договорами, и на ханских ярлыках, имевших еще большее значение, чем княжеские завещания и договоры. По смерти великого князя все претенденты на его стол, обыкно­венно, спешили в Орду и там получали ярлык на великое княжение. На каком бы основании мог митрополит не при­знать князя, удостоенного в Орде великим княжением? Ведь сами князья признавали же такой порядок? Так же точно не мог он не признать и распределения столов, основанного на завещаниях и договорах. И действительно, духовенство скрепляет своим участием всевозможные завещания и дого­воры. Оно поддерживает в этих случаях предержащую власть и только. В противность мнению Соловьева, оно в XII веке нередко отдает предпочтение племяннику перед дядей, а в XIV — дяде перед племянником по той простой

причине, что в первом случае предержащею властью являет­ся племянник, а во втором — дядя. По смерти Ивана Ивано­вича великое княжение добывает в Орде не сын его, а брат, Дмитрий Константинович Суздальский. Что делает митро­полит Алексий? Хотя летописец и говорит, что новый князь сел „не по отчине и не по дедине“, но митрополит признает его и благословляет на княжение[CXCIII]. Таким образом, с благо­словения митрополита на великое княжение садится не сын умершего князя, а его дядя, как в древней России, и великое княжение из старшей линии переходит в младшую. Как воз­вратилось великое княжение в род старшей линии Ярослава Всеволодовича, к сыну умершего Ивана Ивановича? Про­фессор Знаменский говорит: митрополит Алексий помог Дмитрию удержать великокняжеское достоинство, несмотря на соперничество его старшего родича, Дмитрия Суздаль­ского (66).

Иначе объясняет это Соловьев: бояре московские, говорит он, купили ему ярлык на великое княжение (III. 336). И это объяснение надо принять. В памятниках нет ука­заний на то, чтобы митрополит Алексий помогал Дмитрию Ивановичу удержать за собой великое княжение, да и вопрос шел не об удержании, а о приобретении вновь. При молча­нии же памятников мы не имеем ни малейшего права навя­зывать митрополиту участие в доставлении Дмитрию Ива­новичу великокняжеского стола: он признал Дмитрия Кон­стантиновича Суздальского и, конечно, остался ему верен. В другом положении находились московские бояре, они поль­зовались правом вольной службы, и им не было ни малей­шей надобности признавать Дмитрия Константиновича ве­ликим князем; совершенно наоборот: вступление его на ве­ликое княжение было им невыгодно. У Дмитрия Константи­

новича были свои бояре, которым он, конечно, и раздал кормления, бывшие до того времени за москвичами. У мос­ковских бояр были сильные побуждения противодействовать Дмитрию Константиновичу, у митрополита никаких. Мос­ковские бояре и доставили Дмитрию Ивановичу великое княжение.

В 1446 г. Великий князь Московский, Василий Василье­вич, был изменнически схвачен Дмитрием Шемякой, лишен свободы и ослеплен. За небольшим исключением, все слу­жилые люди Василия Васильевича перешли на сторону Ше- мяки и целовали к нему крест. Шемяка сделался, таким об­разом, предержащею властью. Но у него были некоторые опасения за будущее: сыновья великого князя, Иван и Юрий, находились на свободе. Они нашли преданного слугу в князе Иване Ряполовском и со многими людьми затворились в Муроме. Надо было примириться с ними и привлечь к себе их сторонников. Митрополита в то время не было. В 1433 г. Великий князь Василий Васильевич и собор епископов из­брали в это звание рязанского епископа Иону, но он не по­лучил посвящения в Константинополе и был поставлен в митрополиты собором русских епископов только в 1448 г. К посредничеству этого-то избранного в митрополиты еписко­па и обратился Дмитрий Шемяка.

Новый великий князь про­сил епископа поехать в Муром, взять детей Василия Василь­евича „на свой патрахель“ и привезти к нему. За эту услугу он обещал Ионе митрополичью кафедру, а бывшему вели­кому князю свободу и вотчину „доволну, как мощно им бы­ти со всем“. Епископ Иона на эти условия согласился, по­ехал в Муром и уговорил князей Ряполовских примириться с Шемякою и отвезти к нему детей низложенного великого князя. Таким образом, совершившийся факт был признан епископом, и при его содействии последние сторонники Ва­силия Васильевича перешли на сторону Дмитрия Шемяки. Московское великое княжение снова перешло не к сыну, а в линию младшего брата великого князя.

Но Дмитрий обманул и епископа, и Ряполовских. Детей Василия Темного он заключил в одну тюрьму с отцом, а Ря­половских хотя почтил обедом и одарил, но „мало“.

Эта вопиющая измена своему слову, невольным участ­ником которой Шемяка сделал епископа, известного свято­стью своей жизни, возбудила против нового великого князя всеобщее неудовольствие. Ряполовские стали строить планы с целью освобождения Великого князя Василия; епископ Иона осыпал Дмитрия упреками. „Неправду еси учинил, — говорил он ему, — а меня еси ввел в сором и грех! Князя ти было великаго выпустить, а ты и детей его с ним посадил: а мне еси дал свое правое слово, а они мене послушали, и нынче яз во всей лжи! Выпусти его, сведи с моея души и своея! А что может он учинити без века? А дети его малы. А еще его укрепи крестом честным да и нашею братьею владыками“ (Воскр.).

Великий князь Дмитрий Шемяка решил, наконец, по­следовать совету епископа Ионы, дать свободу Василию Темному и наделить его особым уделом. Это свое жалование Шемяка облек в чрезвычайно торжественную форму. В со­провождении всех епископов, и честных архимандритов, и игуменов он отправился в Углич, где бывший великий князь находился в заключении. Освобождение, а вместе с тем и низложение великого князя в удельные сопровождалось большим пиром, в котором приняли участие „все епископы земли русские, и бояре мнози, и дети боярския“.

При такой обстановке исполнил новый великий князь совет рязанского епископа укрепить Василия Васильевича „крестом честным и нашею братьею, владыками“. Итак, не один епископ Иона укрепил своим согласием переход вели­кого княжения от старшей линии к младшей, но и все епи­скопы Русской земли. Что они делали? Они, по слову апо­стола, подчинялись предержащей власти.

В том же году (1446) Василий Темный возвратил себе великое княжение. Ночью, в самый день Рождества Христо­ва, воины его внезапно овладели Москвой. Наместник Дмит­рия Шемяки едва успел убежать из церкви, где он слушал заутреню; наместник же Ивана Можайского попал в плен. Так совершилось восстановление Василия Темного на вели­ком княжении. Кто это сделал? Профессор Знаменский гово­рит: „Во время всей этой усобицы духовенство крепко стоя­

ло за великого князя, всеми силами содействуя победе Мо­сквы. Св. Иона неизменно действовал в пользу Василия, не­смотря на то, что Шемяка усердно старался привлечь его к себе, много его честил и, завладев Москвой, ввел его в пол­ное управление делами митрополии^ (73). Источники гово­рят совершенно другое. Мы видели уже, что все епископы русские признали факт низложения Василия Васильевича и перехода великого княжения к Дмитрию Шемяке. Не могли же они вслед за этим признанием начать интриговать против нового великого князя и содействовать Василию Темному овладеть Москвой. Василий Темный восстановил свои права на великое княжение не при помощи духовенства, а при со­действии военной силы, русской и татарской. Чрезвычайно интересный и крайне трогательный рассказ об этом можно прочитать в Воскресенской летописи.

Но как только Василий Васильевич снова сделался пре­держащею властью, все духовенство опять стало на его сто­роне. Завладев Москвой, великий князь направил свои вой­ска против Дмитрия Шемяки и принудил его к миру, по ко­торому Шемяка отказался от великого княжения и дал на себя „проклятыя грамоты“. Несмотря на этот мир, Шемяка не думал успокоиться, он не исполнил принятых на себя до­говором обязательств и начал замышлять новые козни про­тив Василия Васильевича. В этих затруднительных обстоя­тельствах великий князь обратился к суду духовенства, ко­торое и оказало ему энергическую поддержку. Все находив­шиеся в Москве в декабре 1447 г. епископы, архимандриты, игумены, священноиноки и священники собрались на собор, рассмотрели жалобу великого князя и написали Шемяке по­слание, в котором исчисляют все его неправды, убеждают исправиться и угрожают отлучением от церкви, если он не исполнит принятых на себя обязательств. Так как Дмитрий Юрьевич, несмотря на увещания духовенства, не исправился согласно крестному целованию, то его постигло отлучение. Кроме соборного послания, мы имеем еще несколько посла­ний митрополита Ионы по тому же вопросу. Шемяка про­должал замышлять против великого князя и с этою целью набирать себе сторонников; митрополит нашел поэтому

нужным написать послание ко всем „князьям, панам и боя­рам, и наместникам, и воеводам, и всему купно христоиме­нитому Господню людству“. Указывая на неисполнение Шемякою крестных грамот, он убеждает всех и каждого, во избежание кровопролития, поступать на службу к великому князю, а не к Шемяке. В послании к новгородскому еписко­пу митрополит доказывает, что отлученного от церкви Ше- мяку епископ не может называть „сыном“ своим. Оказывая деятельную поддержку предержащей власти, митрополит не высказывает, однако, никаких новых взглядов на власть ве­ликого князя. Отношения великого князя к удельным оста­ются по-прежнему договорными, и „неисправление“ Шемя- ки заключается в том, что он действует несогласно с заклю­ченным договором. В грамотах собора и митрополита нет ни малейшего намека на единство политической власти, на единодержавие[CXCIV]. Иначе оценивает содержание соборного послания профессор Иконников. „В первых строках посла­ния, — говорит он, — духовенство высказывает ясно свою основную мысль о царственном единодержавии: оно сравни­вает грех отца Шемяки — Юрия, стремившегося захватить великокняжеский престол, с грехом праотца Адама, которо­му сатана вложил в сердце желание сравниться с божеством; Шемяку за ослепление великого князя сравнивает с брато­убийцами, Каином и Святополком. Точнее взгляд духовен­ства определяется словами: „Кому дано что от Бога, того не может отнять у него никто“ (326). Где же тут мысль о еди­нодержавии? Полагаем, она совершенно отсутствует. А там, где почтенный автор усматривает наиболее точное ее выра­жение, содержится признание как раз обратного, т.е. много- державия. Как великому князю Богом дано великое княже­ние, так удельному — удельное. То и другое, следовательно, навеки неприкосновенно. С такими взглядами никогда не

пришли бы к единодержавию. Но духовенство иначе и смот­реть не могло.

Мысль о том, что духовенство способствовало утвер­ждению новых воззрений на существо княжеской власти, имеет свой зародыш также в труде Соловьева. В т.ГѴ его „Истории66 читаем: „Нам не нужно повторять здесь сказан­ного выше о могущественном содействии св. Алексия мос­ковским князьям в утверждении их власти над другими князьями66(303). Эта мысль получила свое дальнейшее раз­витие в двух трудах, почти единовременно увидавших свет: в сочинениях профессора Николаевского и профессора Иконникова. Профессор Николаевский проводит мысль о том, что русское духовенство заботилось об утверждении самодержавной власти в Русской земле (93 и след.). Профес­сор Иконников указывает на источник этих новых воззрений на власть. По его мнению, они пришли к нам из Византии. „В Византии, — говорит он, — вырабатывается теория гос- подственного значения светской власти в отношении к ду­ховной, и в таком виде она перешла в Россию66(368). „Тем же путем распространились в России и новые понятия о вер­ховной власти: их вносит в русское общество византийское духовенство, у которого вполне заимствует русское66(369). „Полным представителем этой системы был Иоанн IV, кото­рый отчетливо и сознательно формулирует ее в своих посла­ниях к Курбскому66(370). Еще определеннее и решительнее выражает эту мысль профессор Дьяконов. В предисловии к своему исследованию „Власть московских государей66 он говорит: „В настоящее время не может подлежать спору то положение, что самая идея самодержавной власти позаимст­вована из Византии66. Оба последних автора приписывают духовенству не только содействие к утверждению в России самодержавной власти, о чем говорит профессор Николаев­ский, но инициативу введения ее, оно заносит к нам самую идею самодержавия. Но между ними есть и разница. Про­фессор Иконников не называет собственным именем те но­вые начала власти, которые принесены к нам из Византии. Он знакомит с ними своего читателя путем намека: это то, о чем говорит Грозный в переписке с Курбским. Профессор

Дьяконов выражается прямо: позаимствована самая идея са­модержавия. Есть и другое различие. У профессора Иконни­кова духовенство не единственная причина изменений ха­рактера власти московских государей; он отдает должное и татарам и находит верным замечание Карамзина, сказавше­го: „Москва обязана своим величием ханам“ (318). Эта двой­ственность в той форме, в какой почтенный автор говорит о влиянии Византии, не очень последовательна, но, конечно, ближе к истине. Профессора же Дьяконов в московском са­модержавии видит явление однопричинное и ничего не знает о влиянии ордынских „царей“ на власть московских госуда­рей.

Вышеприведенное замечание Соловьева, конечно, дол­жно быть принято. Духовенство, выводя светскую власть от Бога, несомненно, усиливало ее. Митрополиты, имея общую резиденцию с Великим князем Московским, одним этим фактом сожительства возвышали его власть над властью других князей. Эта близость к московскому князю, нату­рально, заставляла их поддерживать его в борьбе с удельны­ми. Они благословляли союзы удельных с московскими ве­ликими князьями и при этом освобождали их от крестных целований ко всем другим князьям; в случае же нарушения этих союзов они предавали их анафеме. Это делал и митро­полит Алексий, что и имеет в виду Соловьев в вышеприве­денном месте. Но митрополит Алексий отправляется от до­говорных начал и карает отлучением за неисполнение крест­ных целований и никаких новых мыслей об отношениях удельных князей к великим не высказывает. Эти отношения и после митрополита Алексия продолжают оставаться дого­ворными.

Совсем на другую почву становится протоиерей Нико­лаевский, приписывая духовенству утверждение в России самодержавия. От духовного писателя, автора прекрасного очерка русской проповеди в XV и XVI веках, мы, конечно, не можем требовать, чтобы, говоря о влиянии духовенства на развитие самодержавия, он отправлялся от точных поня­тий о самодержавии и был знатоком русской политической истории. Автор, действительно, не дает определения терми­

на „самодержавие^ который он встречает в памятниках, и не идет в глубь расследования фактов светской истории, кото­рых ему приходится касаться. Вследствие этого весь его от­дел о влиянии духовенства на власть московских государей представляется смутным по постановке вопроса и малодока­зательным по существу.

Сказав, что русское духовенство заботилось об утвер­ждении самодержавной власти в Русской земле, почтенный автор продолжает: „О митрополите Ионе читаем, что он (с архиепископом новгородским) тотчас по изгнании хана но­гайского, „завещается испросити у Бога, яко отныне ордын- стии царие не имут одолети рустей державе, и велиции князи к тому не имут ходити в Орду на поклонение к царем, но самодержавно да царствуют в отечествии, си в Русстей зем­ле, одолевая противных, и сугубо прорекоша великой Орде разорение и русскому царству распространение^ (93). Вот место, в котором употреблен термин „самодержавие^. Но в каком смысле: в смысле абсолютной власти вообще или в каком другом? Здесь речь идет не об абсолютной власти во­обще, а о национальной и независимой от Орды и только. Если под самодержавием автор разумеет национальную власть, он доказал свою мысль; если абсолютную — он ошибается. Что он, собственно, имеет в виду, этого он не высказывает, но, кажется, абсолютную.

Непосредственно за приведенной цитатой автор про­должает: „Предшественник митрополита Ионы, Фотий, вы­брал князем малолетняго сына Василиева, стараясь утвер­дить власть в одном доме; он больше действовал своими личными убеждениями и сам ездил в Галич, чтобы прими­рить удельных князей и склонить их признать власть мос­ковскаго государя“.

Здесь сохранение великого княжения в старшей линии Дмитрия Донского приводится в доказательство содействия духовенства к утверждению самодержавия! Но допустим, что это одно и то же; посмотрим только, правильно ли при­ведены факты.

Василий Васильевич не был выбран Фотием в преемни­ки своего отца, а получил великое княжение от отца по со­

глашению с братьями. Мы имеем три духовных завещания Василия Дмитриевича. Первое было написано еще до приез­да грека Фотия из Византии в Москву. В нем великий князь говорит о своем старшем сыне, Иване, как предполагаемом наследнике в великом княжении. Следовательно, мысль о переходе великого княжения в нисходящей линии старшего сына Дмитрия Донского была присуща Василию Дмитрие­вичу и до приезда Фотия в Москву. Но предполагаемый на­следник умер прежде отца; великий князь написал новое за­вещание, в котором прямо уже отказывает великое княжение сыну Василию. Сына своего Василия, княгиню и остальных детей князь поручает заботам Великого князя Витовта, род­ных своих братьев: Андрея, Петра и Константина, и трою­родных: Сергея и Ярослава Владимировичей, „по их докон­чанью, как они рекли“. Что это такое? Это исстари практи­ковавшийся у нас порядок. Князь не довольствуется состав­лением завещания в пользу своих сыновей, но укрепляет его договором с другими князьями, которые обязываются быть исполнителями воли завещателя и охранителями интересов его наследников. Это вековая практика. Фотий тут реши­тельно ни при чем. По установившемуся порядку он дает свое благословение и только. Он точно так же дал бы свое благословение, если бы великий князь отказал свое княже­ние не сыну, а брату.

Василию Дмитриевичу удалось склонить в пользу сво­его завещания трех родных братьев и двух троюродных, но старший его брат, Юрий, в этом соглашении участия не при­нял. Это значит, что он оставил за собой свободу предъявить права на великое княжение и начать с племянником войну. По смерти Василия Дмитриевича новый великий князь по соглашению с митрополитом, дядями, дедом Витовтом и со всеми князьями и боярами земли своей решил вступить в мирные переговоры с дядею Юрием. Послом к нему в Галич был отправлен митрополит Фотий. Несмотря на почетный прием, оказанный Фотию, ему не удалось склонить Юрия к отказу от своих притязаний. Юрий, провожая митрополита, сказал ему: „Пошлю о миру к великому князю бояр своих”. Эти послы были присланы в Москву и заключили мир на

том, что Василий Васильевич и Юрий передадут свой спор на решение „царя44, т.е. в Орду. В Орде же дело было решено в пользу Василия, но представителем и защитником его ин­тересов был не Фотий, а бояре. Роль Фотия во всем этом де­ле оказывается чрезвычайно скромной. Он не только не вы­бирал князя на московский престол, но даже не мог поме­шать переносу вопроса о наследстве на суд ордынского царя.

Затем автор приводит мысли, выраженные в послании старца псковского Елеазарова монастыря о замене павшего Рима и Константинополя Русским царством или о Москве, как Третьем Риме. С этой точки зрения русский государь представляется браздодержателем всех престолов и во всей поднебесной единственным христианским царем, а москов­ская Успенская церковь — „одна во всей вселенной светится лучше солнца вместо церквей римской и константинополь­ской44(95). Распространение таких мыслей должно было в значительной мере способствовать возвеличению значения Москвы и русской царской власти, но они не имеют никако­го отношения к установлению и утверждению какой-либо определенной формы правления.

На следующей, 96-й странице, читаем: „Голос русского духовенства в пользу самодержавия царской власти разда­вался с большею и большею силою по мере того, как сама царская власть приобретала фактическое значение в госу­дарстве. Каждая новая победа... давала повод говорить о ней как о новом доказательстве милости Божией к вел. князю, новом свидетельстве истинности и законности его помаза­ния на Русское царство44. И затем приводится выдержка из письма протоиерея Сильвестра, написанного по поводу взя­тия Казани. „Ныне царь наш, Иван Васильевич, — говорит Сильвестр, — уподобился царю Константину... Казань разо­ри... христианство насади... и аще убо Константина вспомя- нухом, подобает и царя Давида на среду привести... Сколько подобно ему пострадал от врагов царь Иван, но и он, подоб­но Давиду, поступал с нами кротко44 и т.д. Во всем письме ни слова о самодержавии. Из предшествующего же мы знаем, что протоиерей Сильвестр даже вовсе не был сторонником самодержавия в смысле абсолютной власти, а является пер-

вым виновником формального ограничения власти царя.

Ссылки такого рода свидетельствуют о не совсем ясном представлении автора о существе самодержавия и ровно ни­чего не доказывают.

Профессор Иконников берет на себя задачу указать на самую причину изменений характера власти московских го­сударей; он полагает, что „теория светской власти утвержда­ется у нас на византийских преданиях, духовном авторитете и источниках византийской письменности44(370). Нельзя сказать, чтобы приведенное положение отличалось большой определенностью. Следовало бы выяснить, о какой это тео­рии светской власти говорит почтенный автор. Полное вы­ражение этой теории он находит в посланиях Ивана Грозно­го к Курбскому. Необходимо было также выяснить и теорию Грозного; автор делает выписки из его посланий, но не фор­мулирует самой теории. Трудно понять, далее, что разумеет автор, говоря, что теория Грозного утверждается на духов­ном авторитете. Какой это духовный авторитет? Авторитет духовных властей? Но мы знаем, что именно Грозный энер­гически восставал против господства попов в государстве.

Если бы автор говорил о какой-либо определенной тео­рии, например, о теории божественного происхождения вла­сти, мы бы к нему совершенно присоединились. Но он не берет на себя задачи выяснить теорию Грозного в том виде, как она высказана им в переписке с князем Андреем Курб­ским, и приписывает все, что царь Иван Васильевич говорил там о существе своей власти, влиянию византийских преда­ний и памятников византийской письменности. Вот с этим никак нельзя согласиться.

Иван Грозный говорит не о божественном только про­исхождении своей власти; он говорит еще и о том, что он должен сам управлять своим государством и не давать вла­ствовать над собой своим рабам. К кому относится это вы­ражение? Возражая Курбскому, царь не его только имел в виду, а всю Избранную раду, которая ограничивала его власть. Курбский в письме к царю, вызвавшем его ответное послание, противополагает прежнее его правление— пре- светлое — нынешнему, когда царь сделался гонителем своих

верных слуг. Царь понял, что Курбский отдает хвалу време­ни, когда господствовала рада, а потому в своем ответе мно­го раз обращается с порицанием к раде, и решительно выска­зывает мысль, что он должен сам править государством, а не подчиняться советникам. Эту теорию почтенный автор, надо полагать, тоже выводит из Византии, так как ее влиянию приписывает он все мысли, формулированные Грозным в посланиях к Курбскому. А это нуждается в особом доказа­тельстве, так как есть достаточное основание сомневаться в византийском происхождении идеи личного у нас управле­ния князя. Личное управление князя есть исконное явление нашей истории: князь изначала призывался для суда и управления и, обыкновенно, судил и управлял сам. Не лич­ное управление, на стороне которого стоит Грозный, есть новость, а управление, ограниченное советом и введенное к нам Сильвестром и Адашевым, есть новость. Откуда взяли идею такого управления члены Избранной рады, в числе ко­торых были и многие представители духовенства, этого мы не знаем; но если верить Ивану Грозному, они позаимство­вали ее из Византии. Вот какую выдержку приводит профес­сор Иконников из письма Грозного: „Как может назваться самодержцем тот, кто не сам управляет государством? Пока Римскою империею управлял один Август, она была неру­шима, но как только после Константина Великого наступает разделение власти, Византия распадается и слабеет. Злые советники стараются захватить в свои руки власть, и грече­ская империя, бравшая дань прежде с других народов, те­перь сама платит ее. Наступает господство латин, а потом падение империи. Там цари были послушны советникам и привели государство к погибели"(361). Дополним эту вы­держку небольшой выпиской подлинных слов Грозного. Указав на факты постепенного падения Византии, он обра­щается с таким воззванием к Курбскому: „Смотри же убо се и разумей, каково правление составляется в разных началах и властех, и понеже убо тамо (в Византии) быша царие по­слушны епархом и сигклитом, и в какову погибель приидо- ша! Сие ли убо нам советуеши, еже к такове погибели при­нта?"(153).

Итак, проводя начало личного управления, Грозный во­все не думает, что он переносит к нам византийские поряд­ки; совершенно наоборот, в попытке Избранной рады огра­ничить его власть он видит подражание гибельным приме­рам Византии. Далеко, следовательно, не все теории Грозно­го можно выводить „из византийских преданий и источни­ков византийской письменности46. У этого государя было слишком много своеобразного, чего никак нельзя объяснить простым заимствованием. Почтенный историк останавлива­ется на посланиях Грозного и в них видит воплощение ви­зантийских теорий; но вовсе не берет в соображение прави­тельственной практики московского государя, а в данном вопросе это имеет большое значение. Какими византийски­ми преданиями можно объяснить, например, учреждение опричнины или венчание на Московское царство Семена Бекбулатовича не в качестве второго, младшего царя, что бывало в Византии, а единственного, и с переходом настоя­щего царя в положение подданного?

На точке зрения заимствования стоит и профессор Дья­конов в своем сочинении „Власть московских государей66, но в отличие от своего предшественника он ясно и определенно называет то, что мы взяли из Византии. „В настоящее время, — говорит он, — не может подлежать спору то положение, что самая идея самодержавной власти позаимствована из Византии66. Почтенный автор не доказывает в своем иссле­довании факта позаимствования и не объясняет, что разуме­ет он под самодержавной властью, самая идея которой была позаимствована. Нельзя требовать, чтобы автор доказывал положения, которые он считает бесспорными; но можно по­жалеть, что он не указал, кто довел его положение до со­стояния бесспорности. Мы, по крайней мере, не нашли в ли­тературе, предшествующей появлению в свет его книги, об­стоятельного решения этого вопроса в нужном для автора смысле. Также нельзя не пожалеть, что автор не объясняет, в каком смысле употребляет он слово самодержавие. Из раз­ных мест его книги можно вывести, что под самодержавием

он разумеет неограниченную, абсолютную власть. Таким образом, власть московских государей характеризуется при­знаком абсолютизма, занесенного из Византии. Так ли это? Что власть московских государей идет, постоянно возрастая, это факт общепризнанный и не подлежащий никакому со­мнению; но что она может быть характеризована определен­ным признаком абсолютизма, это положение далеко не так ясно и просто, как думает почтенный автор. Затронутый в краткой заметке г-на Дьяконова вопрос представляется чрез­вычайно сложным.

Но прежде чем разъяснить нашу мысль, остановимся на одном предварительном вопросе. Идея московского само­державия, говорят нам, позаимствована из Византии. А что было в Византии?

Римские императоры языческой эпохи соединяли в сво­их руках абсолютную власть. По lex regia все, что было угодно и нравилось императору, имело силу закона: Quid­quid principi placuit, legis habet vigorem. Положение это не было отменено и в христианскую эпоху; но с признанием христианства государственной религией оно потерпело на практике существенное ограничение. Приняв христианство, признав его догматы, установленные на Вселенских соборах, сделавшись защитниками и покровителями православной веры, императоры ограничили собственную свою волю. Они не могли предписывать свою догму вместо догмы, признан­ной церковью; они не могли отменять догматы, признанные Вселенскими соборами и их предшественниками. Но хри­стианство дает нам не одно только учение веры, оно дает и учение нравственности. Византийские императоры, став по­кровителями истинной веры, сделались в то же время и обя­зательными покровителями христианской нравственности. Только языческие императоры были абсолютны во всех де­лах и могли установлять даже поклонение таким богам, ка­кие им нравились; с принятием христианства языческий аб­солютизм светской власти сделался невозможен в христиан­ском государстве.

Эти понятия об ограниченной светской власти греческое духовенство должно было принести и к нам. Признавая одну

церковь и одного царя, покровителя церкви, оно должно бы­ло смотреть на русскую светскую власть как на сугубо огра­ниченную: митрополита Русской земли нельзя было ни по­ставить, ни сменить без согласия византийского императора.

Московские государи были еще менее абсолютны, чем византийские императоры. Великий князь Иван Васильевич ездил в Симонов монастырь просить прощения у митропо­лита Геронтия за неправильный спор о хождении по солнцу во время освящения Успенского собора и не был в состоя­нии провести желательную ему экспроприацию части цер­ковных имуществ. Царь Иван Грозный приступил к исправ­лению Судебника деда своего, испросив предварительно благословение духовного собора, и также не был в состоя­нии обратить часть церковных имуществ на потребности государства. Алексей Михайлович в своем столкновении с Никоном нашел нужным обратиться к суду восточных пат­риархов и оправдывался перед ними в обвинениях, которые выставил против него Никон.

Мы далеки от мысли отрицать влияние Византии на строй государственной жизни древней России. Внося к нам идею божественного происхождения власти, духовенство много способствовало возвеличению достоинства светской власти; но проводить идею языческого абсолютизма оно не могло по самому свойству своего учения.

Но есть и другие пункты, с точки зрения которых тоже оказывается неприложимой к власти московских государей идея абсолютизма. Московским государям была чужда мысль, что закон есть то, что им нравится, что он есть дело их произвола. Они жили в веками установленном порядке и руководились в своих правительственных действиях стари­ной, освященной временем, давним обычаем. Великий князь Иван Васильевич назначает своим наследником внука, а не второго сына потому, что это старина, идущая от его праро­дителей. Сын его, Великий князь Василий, делает отказ в пользу жены своей, „как писалось в прежних грамотах... от­цов наших и прародителей, как следует, как прежним вели­ким княгиням шло“. Следует быть тому, что было прежде. Так же рассуждает и Иван Грозный. Он желает исправить

19—1728

569

изданный его дедом Судебник и просит духовенство благо­словить его на исправление Судебника „по старине“. Свою власть в том виде, как он проявлял ее после низложения Из­бранной рады, он также не считает новостью, делом своего усмотрения: это власть, унаследованная от предков, это та самая власть, которая принадлежала Великому князю Вла­димиру Святому, просветившему Русскую землю святым Крещением, Владимиру Мономаху, Александру Невскому, Дмитрию Донскому и, наконец, деду и отцу великого князя. Московские порядки второй половины XVI века не созданы Грозным; такова его точка зрения.

Веками сложившиеся порядки московские государи не находили возможным отменять своею волею, хотя бы они им и не нравились. Таковы, например, порядки вольной службы и местничества служилых людей. Много терпел от права свободного отъезда Великий князь Василий Темный; не нравилось это право и сыну его, Ивану Васильевичу; но ни тот, ни другой князь не нашли возможным отменить это право своим указом. Московские государи ведут борьбу с отдельными служилыми людьми, замышляющими отъезд, обвиняют их в измене и сажают в тюрьму, где и держат до тех пор, пока они не добьют челом о прощении, но права отъезда в принципе они не касаются и не отменяют его; оно вымирает, не будучи отменено. Право местничества несо­мненно ограничивает власть московских государей. Москов­ские служилые люди обязаны служить, но их нельзя назна­чать на какое царю угодно место. Их надо или назначать со­гласно их отеческой чести, или вовсе не назначать; от назна­чения, несогласного с их отеческой честью, они имеют право отказаться. И вот это ограничение царской власти существу­ет в ХГѴ, XV, XVI и XVII веках. Отменяется оно только в 1682 г., но как? Приговором собора духовенства и служилых людей, а не одним царским указом.

Характеризовать власть московских государей постоян­ным признаком абсолютизма на всем пространстве многове­кового существования Московского государства едва ли можно. Власть московских государей находится в процессе постоянного возрастания. С каждым царствованием она все

более и более высвобождается из тех уз, которые опутывали ее в древности. Но она и в XVII веке не доходит до сознания своей неограниченности и не считает нужным сделать какое- либо законодательное определение своих полномочий. Единственное исключение представляет Иван Грозный, этот душевнобольной философ на престоле. Но и он не дает зако­нодательных определений власти московских государей, а рисует лишь свой идеал христианского царя. В ответном по­слании к Курбскому он излагает свой взгляд на происхожде­ние и существо принадлежащей ему власти1. Взгляд этот сложился под влиянием двух мотивов: христианских идей и отечественной практики. В первую половину царствования Грозного Избранная рада ограничивала его власть. Это но­вовведение удержалось в нашей практике недолго, но оста­вило тяжелый след в воспоминаниях царя. Отвечая Курб­скому, он имеет в виду не его только, а всю раду и отзывает­ся о ней с крайним озлоблением. Он честит членов ее на­именованием рабов и собак, в действиях их видит измену: они хотели подчинить царя своей воле и погубить его. Эіу личную точку зрения необходимо иметь в виду при разъяс­нении взглядов Грозного.

Царь исходит из той христианской мысли, что „земля правится Божиим милосердием, и Пречистыя Богородицы милостью, и всех святых молитвами, и родителей наших благословением, и последи нами, государями своими, а не судьями и воеводами44(156). Из этого божественного миро- правления возникает для христианского государя задача привести подданных своих к познанию истинного Бога. „Тщу же ся, — говорит царь, — со усердием люди на истину и на свет наставити, да познают единаго истиннаго Бога, в Троице славимаго, и от Бога даннаго им государя; а от меж­доусобных браней и строптиваго жития да престанут, ими же царствия растлеваются. Се ли убо горько и тьма, яко от злых престати и благая творити?44(169).

Таков христианский идеал царя, по взгляду Ивана Гроз­ного. Этот Богом поставленный царь, имеющий целью дать

Приводим страницы по 3-му изданию.

19*

торжество христианской истине, сам управляет своим госу­дарством, а не подчиняется своим советникам, этим собакам и изменникам, которые хотели его погубить. Христианский государь свободен жаловать и казнить своих подвластных, не спрашивая мнения своих советников, и так было всегда в России (170). Но эти казни и милости не произвол. Русские государи благим воздают благое, а злым — злое (189). Они казнят только злодеев, но злодеев нигде не любят и не ми­луют. Мук же, гонений и смертей многообразных ни на кого не умышляют (157).

Рисуя идеал христианского царя, Иван Грозный упот­ребляет в своем послании и термин „самодержавие^. Конеч­но, он не анализирует понятия самодержавия. Но можем ли мы упрекнуть его за это, если ученые конца XIX века не считают нужным останавливаться на разъяснении этого по­нятия? Несмотря на молчание Грозного о понятии самодер­жавия, мы все же можем выяснить себе до некоторой степе­ни его взгляд. Признавая, что земля правится Божиим мило­сердием и что государи призваны вести народ свой к позна­нию христианской истины, он, конечно, не может понимать под самодержавием абсолютную власть. Принадлежащая ему власть имеет уже предустановленную цель, от которой он отступить не может. Быть самодержавным в пределах этой цели, по Грозному, значит управлять самому, а не в за­висимости от бояр и вельмож. „Российское самодержавство, — говорит царь, — изначала сами владеют всеми царствы, а не бояре и вельможи“ (141). И в другом месте: „Или убо сие светло, попу и прегордым, лукавым рабом владети, царю же токмо председанием и царствия честью почтенну быти, вла- стию же ни чем же лучше быти раба? А се ли тьма, яко царю содержати повеленная? Како же и самодержец наречется, аще’ не сам строит? Яко же рече апостол Павел, к галатам пиша: В несколько лет наследник есть младенец, ничим же есть лучше раба, но под повелительми и приставники есть, до нарока отча. Мы же, благодатию Христовою, дойдохом лет нарока отча, и под повелительми и приставники быти нам не пригоже“(149). Самодержавие Грозного, приравнен­ное к совершеннолетию, обозначает самостоятельность вла­

сти по отношению к советникам, боярам и вельможам, а не право обращать в закон всякое свое желание.

В том же смысле самостоятельности, но по отношению к чуждой власти ордынских царей слово это употреблено и составителями Степенной книги в приведенном уже выше месте (с.396). В этом же смысле независимости царской вла­сти от иноземцев употребляется оно и в актах об избрании Василия Шуйского на царский престол. В записи, разослан­ной боярами во все города для приведения подданных к при­сяге новому царю, он называется самодержцем; а между тем те же бояре предложили новоизбранному царю ограничи­тельные условия, которые им и приняты. Таким образом, самодержавие и ограничение существуют рядом1. Самодер­жавие в данном случае может означать только националь­ную власть, не подчиняющуюся никакому иноземному гос­подству. Еще большие ограничения царской власти предло­жены были королевичу Владиславу и им приняты, а между тем и вновь избранный государь называет себя самодержцем и избравшие его бояре чествуют его тем же титулом[195][196]. И здесь, надо думать, словом самодержавие хотят указать на независимость нового государя от его отца, польского коро­ля, а не на неограниченность власти. Таково словоупотреб­ление XVI и начала XVII века. Понятием самодержавия обо­значается национальная русская власть, свободная от всяко­го подчинения иноземной силе.

Термин самодержец, конечно, есть перевод с греческого — αυτoχpατωp. Русские князья познакомились с ним в ви­зантийских памятниках, в патриарших грамотах например, в которых он применялся к византийским императорам, и са­ми первоначально чествовали этим титулом государей Ви­зантии, а потом уже по их примеру стали применять его и к себе. Но при этом наши предки, конечно, не вдавались ни в какой анализ того, что, собственно, этот титул значит и со­единяются ли с ним какие права и какие именно. Поэтому и

оказалось возможным соединять с титулом самодержца ог­раничения царской власти. Московские великие князья по­заимствовали у митрополитов титул великих князей „всея Руси“, не сделавшись всероссийскими (см. т.І „Древностей^. С. 178), и у византийских императоров титул самодержца, не сделавшись абсолютными.

Но возвратимся к Ивану Грозному. По низложении Из­бранной рады была учреждена опричнина и началась эпоха жестоких казней. Но, проливая кровь злодеев и изменников, Иван Грозный осуществлял не свою только личную волю, он заручился согласием народа. Вот как это было.

Беспорядки и разорение, причиненные боярами и вель­можами, советниками царя, были так велики, что государь не нашел возможным оставаться долее на престоле. „Бояре и все приказные люди, — так начинает он исчисление бояр­ских измен, — его государства людем многие убытки дела­ли, и казны его государския тощили, а прибытков его казне государьской ни которой не прибавливали. Также бояре его и воеводы земли его государьские себе розъимали и другом своим раздавали, и держали за собою бояре и воеводы поме­стья и вотчины великия, и жалованья государьския кормле­ныя емлючи, и собрав себе великия богатства, и о государе и о его государстве нехотя радети, и от недругов его, от крым­ского и от литовского, и от немец не хотя крестиянства обо­ронят, наипаче же крестияном насилие чинити, и сами от службы учали удалятся...; и в чем он, государь, бояр своих и всех приказных людей, также и служилых людей, князей и детей боярских похочет которых в их винах понаказати, и архиепископы, и епископы, и архимандриты, и игумены, сложась с бояры, и с дворяны, и с дьяки, и со всеми приказ­ными людьми, почали по них же государю царю и великому князю покрывати. И царь и государь и великий князь, от ве­ликие жалости сердца, не хотя их многих изменных дел тер- пети, оставил свое государьство и поехал где вселитися, идеже его, государя, Бог наставит“.

Итак, измены бояр, их хищения и насилия и невозмож­ность прекратить установившееся таким образом беспоря­дочное управление, так как и духовенство соединилось с бо­

ярством и не давало царю казнить виновных, заставили его оставить свое государство и уехать из Москвы, и царь уехал со всем семейством 3 декабря 1564 г.

Народ, узнав об этом, пришел в ужас и смятение и стал просить митрополита „бить челом государю и царю и вели­кому князю, чтобы над ними милость показал, государства не оставлял, и их на расхищение волкам не давал, наипаче же от рук сильных избавлял. А кто будет государских лихо­деев изменников, и они за тех не стоят, и сами тех потреб- ляют“.

С этим народным челобитьем духовенство поехало в Александровскую слободу, где находился царь. „Челобитье же государь царь и великий князь архиепископов и еписко­пов принял на том, что ему своих изменников, которые из­мены ему, государю, делали и в чем ему государю были не послушны, на тех опала своя класти, а иных казнити и живо­ты их и статки имати: а учинити ему на своем государстве себе опришнину../6(Рус. ист. б-ка. III. 248 и след.).

Это договор царя с народом, а не акт неограниченной власти: царь соглашается на народное челобитье, он остается на престоле и будет выводить измену; народ, со своей сто­роны, не будет защищать изменников; духовенство отказы­вается от своего права печалования. После такого соглаше­ния и началась эпоха казней.

Наконец, укажем и на то, что Ивану Грозному принад­лежит первый опыт созвания Земских соборов, хотя и в очень несовершенной форме. Сделанный Грозным опыт вы­звал подражание у государей XVII века. К соборам обраща­лись Михаил Федорович, Алексей Михайлович и Федор Алексеевич. При содействии соборов Московское государ­ство оправилось от тяжелых последствий Смутного времени, Алексей Михайлович издал Уложение, Федор Алексеевич отменил местничество. Эта соборная практика прибавляет новую черту к понятию самодержавия московских госуда­рей. К сожалению, г-н Дьяконов не доводит своего труда до конца. В сочинении, посвященном исследованию вопроса о власти московских государей, автор не нашел нужным гово­рить о власти государей XVII века. Таким образом, возник­

шие в начале XVII века попытки формальных ограничений этой власти остаются вне его кругозора, также не касается он самостоятельных обращений московских государей к со­действию Земских соборов. Остается, таким образом, со­вершенно не разъясненным вопрос о том, в каком отноше­нии находятся эти особенности московского самодержавия к идее самодержавия, заимствованной из Византии и также не разъясненной.

Что же дает нам г-н Дьяконов в своем исследовании о власти московских государей? Он относится к своей задаче с величайшей скромностью. „Детальное выяснение того по­ложения, что идея самодержавной власти заимствована из Византии, еще ждет своего исследователя**, — говорит он. Не обладая специальной подготовкой византиниста, автор не берет на себя такой работы. В ожидании „он находит не­лишним дать читателю возможность ориентироваться в во­просе такой существенной важности**. С этой целью он дает свод результатов, добытых уже ученою критикою. То новое, что „удалось автору прибавить к выводам ученой критики, не изменяет их существенного содержания**.

Действительно, мы находим у него тщательное изложе­ние вопросов, разработанных предшествующей литературой, о богоустановленности власти, о должном почитании вла­стей, об ответственности князей и царей, об обязанности их охранять православие, о царском титуле и царской чести, о Москве, как Третьем Риме, о первенстве московских госуда­рей перед государями всего мира и т.д. Но что же из этого свода следует? За исключением профессора Иконникова, никто из предшественников нашего автора не ставит вопроса о происхождении идеи самодержавия, а потому, сколько бы он ни слагал вместе выводы их ученой критики, никогда не получится ответа на возбужденный им вопрос.

Почтенный автор дает прекрасный свод учений о бого­установленности власти. Но разве этим доказывается заим­ствование идеи самодержавия? Конечно, нет: Богом уста­новлена всякая власть, а не самодержавная только.

Особое внимание посвящает автор проповеди духовен­ства о подчинении властям; но ведь это не есть проповедь

абсолютизма: духовенство проповедует необходимость под­чинения власти православных государей, государей- покровителей церкви. Проповедь иосифлян не представляет исключения. Митрополит Даниил, типический представи­тель этого направления, делает все угодное для светской власти, но с тем, чтобы она не прикасалась к интересам церкви, не поднимала вопроса о ее недвижимостях и т.д. Это — разделение власти между царем и духовенством, а не про­поведь безусловного подчинения светской власти[197].

Фикция о Москве, как Третьем Риме, давно известна нашей литературе и давно получила совершенно правиль­ную оценку. Профессор Успенский в мастерски написанной статье о том, как возник и развивался в России восточный вопрос, говорит: „Из московской теории (о Москве — Третьем Риме) сделано было остроумное применение к воз­величению царского достоинства. В Степенной книге появ­ляется родословие, берущее корни от Августа и доказываю­щее родственные связи между домом Рюриковичей и домом Юлиев. Затем стали искать и нашли другие основания сбли­зить русскую царскую власть с императорскою^. И далее автор приводит сказание о шапке Мономаха и других рега­лиях, якобы полученных из Греции. Вот и все, что можно сказать о значении этой фикции: она послужила к возвели­чению власти и только. Г-н Дьяконов, может быть, видит именно в ней средство переноса „идеи“? Это надо было бы выяснить и доказать, так как само собой это не разумеется. Прекрасную критику этой фикции о Москве, как Третьем Риме, находим у профессора Жданова. „Нарождалось в Мо­скве что-то новое и небывалое, — говорит он о времени Ивана Васильевича и его сына, Василия. — Книжные люди позаботились дать этому новому и небывалому определен­ную форму, стиль которой отвечал историческому кругозору и литературному вкусу их времени. Придавать этой форме самостоятельное значение, видеть в этих сказаниях о Прусе

и Третьем Риме указание на византийское начало, вносив­шееся в русскую государственную жизнь, утверждать, что московский князь действительно преобразовывался в „кафо­лическаго царя“, значило бы придавать слишком мало цены русским историческим преданиям государственным и цер­ковным. Можно ли думать, что среди русских людей откро­ется какое-то особенное увлечение византийскими идеалами, как раз в то время, когда государственный строй, их вопло­щавший, терпел крушение, когда византийскому царству пришлось выслушать суровый исторический приговор?^[198].

Идет речь в книге г-на Дьяконова и о принятии царского титула Иваном Грозным. Еще за 12 лет до появления его книги в свет по поводу принятия царского титула высказался г-н Лебедев в своей статье о Макарии, митрополите Всерос­сийском. Он полагает, что и до принятия титула власть царя была уже неограниченной, и говорит: „Титул царя ничего не прибавил к неограниченной его власти“. Это, конечно, со­вершенно верно: титул не мог произвести и не произвел ни­какого изменения в существе власти. Да он далеко и не но­вый.

Когда же, кем и как заимствована идея самодержавия? Не решают этого вопроса предшественники г-на Дьяконова, не решает его и он. К тому, что было нам раньше известно, он прибавил только свою веру в позаимствование идеи из Византии, не более.

Мы отрицаем и самый вопрос. Наша история ставит не этот, а совершенно другой, она ставит вопрос о причинах постоянного роста и усиления у нас царской власти. На этот вопрос давно обратили внимание наши историки и, кажется нам, правильно на него ответили. Это явление многопри­чинное. Рост царской власти обусловливается: во-первых, учением духовенства о божественном происхождении вла­сти, и, во-вторых, его проповедью о повиновении и покоре­нии властям. Это две самых древних причины. Действие их началось с принятия христианства. С возникновения Мос­

ковского удела к этим причинам присоединяется третья, пе­ренос метрополии в Москву, сделавший этот город религи­озным центром России. Пребывание’митрополита в Москве выгодно отличило московского князя от всех других; а есте­ственная с этого времени близость его с митрополитом и масса общих интересов должны были способствовать усиле­нию его власти. В своих собственных интересах митрополит должен был поддерживать Великого князя Московского. В-четвертых, имеет значение и причина, отмеченная Карам­зиным в известном выражении: Москва обязана своим вели­чием ханам. В-пятых, политика таких московских государей, как Дмитрий Донской, Иван Васильевич, его сын и внук. Благодаря их гению и дальнозоркости возникает идея неде­лимости великого княжения, княжеская казна наполняется деньгами, границы Московского государства расширяются, получается возможность установить обязательную службу помещиков и вотчинников. В-шестых, надо признать и мысль Соловьева: для возвышения московских князей над другими „нужна была помощь преданий империи: эти-то предания и были принесены в Москву Софиею Палеолог“. Но мысль эта мало у него разработана и, может быть, не со­вершенно точно выражена. Иван Васильевич и до брака на греческой царевне пользовался не меньшею властью, чем после брака; приезд греческой царевны мог, однако, произ­вести перемену во внешней обстановке жизни московских государей, а это могло способствовать возвеличению их вла­сти в глазах народа. В-седьмых, прекращение династии Рю­риковичей и всенародное избрание новой положило конец уделам и навсегда закрепило мысль о едином государстве и едином царе. Благодаря этому власть царей новой династии поднимается на высоту, недостижимую для царей династии Рюриковичей.

Власть московских государей является результатом ве­ковой работы нашей истории, а не „позаимствованием^ чего- то из Византии.

В неисчерпаемой сокровищнице 29 томов „Истории^

Соловьева, из которой долго еще будут черпать свои знания наши историки, находим и еще одну мысль, которая полю­билась даже писателям славянофильского направления. Это мысль о том, что у нас, в отличие от Запада, не было борьбы между государством и церковью. В т.ГѴ Соловьева читаем: „Митрополиты русские не стараются получить самостоя­тельное, независимое от светской власти существование. Пребывание в Киеве, среди князей слабых, в отдалении от сильнейших, от главных сцен политического действия, всего лучше могло бы дать им такое существование; но Киев не становится русским Римом: митрополиты покидают его и стремятся на север, под покров могущества гражданского... Значением, которое получают здесь митрополиты, значени­ем, которое придают им сами князья, митрополиты вовсе не пользуются для утверждения своего влияния, своего господ­ства над князьями... как то делывал ось на Западе; напротив, стараются как можно скорее усилить одного князя на счет всех других../4(325).

Возникает мнение о коренном различии в отношениях государства и церкви у нас и на Западе.

Киевские митрополиты действительно переселяются на север после татарского погрома; но вовсе не потому, чтобы находили нужным бежать от самостоятельности и власти, какие могли бы обрести, оставаясь в Киеве. Киев, главный город небольшой Киевской волости, разоренный и опусто­шенный татарами, не имеет ни малейшей аналогии с Римом, центром Древнего мира, вековому господству которого при­выкли подчиняться народы Европы, Азии и Африки. Митро­политы перебрались на север потому, что он представлял более замиренное место жительства. Они искали не власти, которой можно было бы подчиниться, а власти, на которую можно было бы опереться. И такой властью оказались ханы ордынские, а не московские князья, как полагает Соловьев, говоря о стремлении митрополитов на север, под покров мо­гущества гражданского. Этот покров русское духовенство нашло у иноплеменников и иноверцев. Первый русский ми­трополит, поставленный после разорения Киева, учреждает православную епископию в столице ханов и получает от

Менгу Темира жалованную грамоту, ограждающую права духовенства на вечные времена. Черное духовенство и бе­лое, а также сыновья и братья последнего (живущие в одном доме) освобождаются от всяких даней и повинностей де­нежных и натуральных. Церковные земли и люди объявля­ются неприкосновенными. На церковных людей, к которым причислены мастера и всякие слуги и работники, не могут быть возложены никакие службы и работы светскими вла­стями. Все принадлежности богослужения объявлены не­прикосновенными. За хулу против православной веры воз­вещена смертная казнь. То же наказание угрожает и за вся­кое нарушение предоставленных духовенству привилегий (Рум. собр. II. № 2). С таким ярлыком в руках русское духо­венство не только было независимо от местной княжеской власти, но даже ограничивало ее. Не только татарские баска­ки, но и русские князья не могли облагать духовенство по­винностями, не могли касаться его вод и земель, не могли проявлять свою власть над его слугами и работниками. Пе­реселение митрополитов на север совпадает с моментом формального признания полной независимости духовенства от русской светской власти. Это привилегированное поло­жение вспоминалось нашему духовенству еще в XVI веке. Когда при Великом князе Иване Васильевиче был возбужден вопрос о секуляризации церковных имуществ, духовный со­бор, обсуждавший этот вопрос, в своем ответе царю, между прочим, говорит: „Мнози и от неверных и нечестивых царей в своих царствах от св. церквей и от свящ. мест ничто же не имаху, и недвижимых вещей не смели двинути, и судити, или поколебати... и зело по св. церквах побораху, не токмо в своих странах, но и в Руссийском вашем царствии, и ярлыки давали“ (Карамзин. VI. Пр. 622). Независимое положение, упроченное за духовенством ханскими ярлыками XIII века, служит ему средством в борьбе с московскими великими князьями даже в XVI веке. Может показаться странным и даже маловероятным, что татары способствовали возвыше­нию и княжеской власти и власти духовенства. А между тем это так было. Такими-то извилистыми путями шла наша ис­тория.

<< | >>
Источник: Сергеевич В.И.. Древности русского права: в 3 т. /В.И.Сергеевич; вступ. ст. Ю.И.Семенова; Гос. публ. ист. б-ка России. — М., 2007. Т.2: Вече и князь. Советники князя. —2007. — 595 с.. 2007

Еще по теме ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ Литература вопроса об исторической роли духовенства:

  1. ГЛАВА 1. ОБЗОР СУЩЕСТВУЮЩЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ
  2. Вопрос о семантической систематизации славянизмов (церковнославяно-русских полисемантов)
  3. Секулярные славянизмы, христианские религионимы, церковнославянизмы и церковнославяно-русские полисеманты: вопрос о семантико-дискурсивной специфике
  4. О НАКАЗАНИЯХЪ СУЩЕСТВОВАВШИХЪ ВЪ РОССІИ ДО ЦАРЯ АЛЕКСѢЯ МИХАЙЛОВИЧА. ИСТОРИЧЕСКО-ЮРІІДИЧЕСКОЕ РАЗСУЖДЕНІЕ ЮРИДИЧЕСКОМУ ФАКУЛЬТЕТУ ИМПЕРАТОРСКАГО С.-ПЕТЕР­БУРГСКАГО УНИВЕРСИТЕТА ДЛЯ ПОЛУЧЕНІЯ СТЕПЕНИ МАГИСТРА УГОЛОВНАГО ПРАВА ПРЕДСТАВЛЕННОЕ Ф. Деппомъ, КАНДИДАТОМЪ ПРАВЪ. САНКТПЕТЕРБУРГЪ. 1840, 1840
  5. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
  6. Список литературы
  7. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
  8. Список литературы
  9. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
  10. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
  11. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
  12. РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ
  13. 1.2 Основные теории образования и развития стресс-коррозионных трещин, пред­ставленные в материаловедческой литературе
  14. ГЛАВА 3. ЧИСЛЕННЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
  15. ГЛАВА 3. КОММУНИКАТИВНАЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ СОВРЕМЕННОЙ МЕДИАНОМИНАЦИИ
  16. ГЛАВА 4. ТВЕРДОФАЗНЫЙ ИСТОЧНИК ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ ЭНЕРГИИ
  17. ГЛАВА 1. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ФЕНОМЕНА МЕДИАНОМИНАЦИИ
  18. ГЛАВА 2. СЕМАНТИЧЕСКИЕ ТИПЫ И ФУНКЦИИ СЛАВЯНИЗМОВ В ПОЭЗИИ П.А. ВЯЗЕМСКОГО
  19. ГЛАВА 2. КЛАССИФИКАЦИЯ СОВРЕМЕННОЙ МЕДИАНОМИНАЦИИ: ЯЗЫКОВОЙ И ТЕМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ