<<
>>

Конфессионально-этнический и территориально-региональный компоненты государственности в развитии имперской организации социума в России

Расширение мировоззренческих горизонтов в историко-юридической науке на рубеже XX - XXI вв. функциональным образом отразилось и на исследовании прежде во многом идеологизированной имперской парадигмы в позитивации общественных институтов, в частности, относительно интеграции наций-этносов завоеванных территорий, инкорпорации местных правовых систем в единое имперское право и преодоления обычно-правового партикуляризма, встраивания административного строя периферии в унифицированную систему правительственных учреждений, взаимообусловленности формирования имперских политических структур сочетанием интересов населения-власти окраин и центра.

Хотя, в истории функционировали многие рассматриваемые преимущественно в границах националистического дискурса

империи[63], но приходится констатировать, что по-прежнему имперская проблематика остается нераскрытой в историко-правовой науке, и по ней отсутствуют «сколько- нибудь заметные сравнительно-исторические работы»[64], а опыт осуществленных исследований показал необходимость дальнейшего поиска ее дефиниций[65].

Как известно, классическая - Римская империя, характеризуемая политико­правовой формулой «право Рима и право народов», хотя в последнее столетие своего существования и переживала упадок государственности, тем не менее, обеспечивала общественный порядок, развитие культуры, безопасность от вооруженных нападений, в общем говоря, несла элемент цивилизации в различных сферах общественной жизни присоединенным территориям и населению. Византия, которую называют вторым Римом, функционировала как консолидирующее народы государство в течение 1100 лет: с 330 г. н.э. до 1453 г., когда ее захватили турки-мусульмане, чья в свою очередь уже Османская империя просуществовала до 1918 г. Китайская имперская держава сохраняла свою жизнеспособность дольше всех других империй - два тысячелетия, окончив бытие также в XX в., то есть совсем недавно.

Следовательно, имперская модель организации государства не только имеет продолжительную ретроспективу, но и с позиции объемности накопленного материала и доступности исследования ее основных компонентов, - населяющих их народов и государственно-административно­территориальной эволюции, поддающимся достаточному историко-правовому исследованию предметом.

Приложение какой-либо модели организации власти как матрицы к перечисленным имперским политико-правовым пространствам не удавалось ни древним мыслителям, ни нашим современникам-ученым, однако в ходе типизации научного аппарата по отраслям знания путем разделения смысловых субстанций постепенно пришло осознание комплексности и междисциплинарности социальной категории «империя». Хотя в последнее время возрастает востребованность в основном

идеологической и оценочной составляющей империи, тем не менее, делаются первые попытки отразить и «юридические признаки империи»[66]. Как мы уже уяснили, данное понятие имеет сложное определение, что обусловлено прошлой и настоящей многозначностью и широтой его практического использования в различных науках о человеке и обществе: истории, философии, социологии, политологии, историко­теоретических юридических исследованиях; да и, кроме того, оно несет на себе оттенки нарастающей борьбы идеологий во взаимодействующем и быстроменяющемся глобальном мире. На этом фоне, как отмечает Дж. Комарофф, часто обсуждаемыми являются: ускоряющиеся процессы глобализации, сопровождающиеся резким ростом транснациональных институтов; ослабление национального государства; кризис способов отображения в общественных и гуманитарных науках»[67], что еще более усиливает потребность обратиться к исследованию имперских политико-юридических институтов как к одному из инструментов сосуществования наций.

Специфичность имперского строя и его постоянная слабая научно­методологическая проработанность, применительно к Российской империи, выразились в том, что отдельные исследователи на основе анализа-сопоставления противоречивых друг другу мнений Кавелина и Самарина приходили к выводу о необходимости обозначать «новый, небывалый своеобразный политический строй, для которого не подыщешь другого названия, как - самодержавной республики»[68].

Наверное, в некоторой степени, такое убеждение небезосновательно в рассуждениях относительно легитимации имперской власти в Риме (изложено в п.1.1.), тем более, что синкретический подход к пониманию власти сохранялся до нового времени. Как отмечает известный государствовед В.Е. Чиркин, лишь с европейских писателей- утопистов начинает разделяться власть сверхъестественных сил, природных факторов, людей-героев и общественная власть[69], т.е. за этим рубежом трансформируется подход и содержание в имперской государственности, приобретается ее западноевропейское восприятие.

Однако в классической Римской империи «по мере утраты единого национального мировоззрения (римская нация по мере завоеваний становилась существенно неоднородной), народная делегация императорской власти становилась все более фиктивной и сознание ее исчезало у самого народа. Император в глазах народа имел уже власть не потому, что был избран или одобрен народом или сенатом, а потому, что власть находится в его руках. Власть императора таким образом становилась самородной и самовозникающей, а потому верховной, но вместе с тем и решительно ничем не осмысленной, а как показывает история народов, «недолговечность всех государств самовластительского типа известна», и следовательно, императорская власть становилась все более нефункциональной, так как «будучи связана только с управительными учреждениями и не находясь в непосредственной связи с нацией», она теряла возможность исполнения своих важнейших функций: наблюдения, контроля и общего направления дел с национальной точки зрения»[70]. Императорская власть погружалась бюрократией исключительно в дела управления, превращаясь в институт того же порядка, в простой центральный орган бюрократических учреждений. Воля монарха с течением времени переставала быть идентичной интересам различных социумов этого большого политико-территориального образования. Как отмечают современные исследователи, при этом главным инструментом управления периферией становилась бюрократия[71].

В целях удобства управления огромными территориальными пределами бюрократия нивелировала самобытность этносов, консолидируя лишь общегосударственные дела, проявляя свою приспособляемость и способствуя сначала потере связей согласования-координации, а в дальнейшем и господства-подчинения субъектов социума в механизме государства. В конечном итоге без этой опоры объединенное империей общество перестает существовать, государство вступает в полосу кризиса, слома социально-политических конструкций. Устойчивость обозначенных связей определяется жизнеспособностью обычных общественных институтов и традиционностью духовной сферы общества, следовательно, восточные империи оказывались долговечнее по причине именно этого тормозящего фактора развития имперской государственности. Принципиально такое убеждение соответствует

и мнению Л.А. Тихомирова: «государство в существе своем состоит из Верховной власти и нации. Строй управительный - административный - есть лишь служебный и подчиненный»[72].

Идея империи, как уже отмечено выше, это европейская идея, означающая общественно-политическое структурное образование, предназначенное для введения в подзаконное пространство разноплеменных и многоконфессиональных народов, и потому именно в Римской империи возникает идея закона, которой император следует так же, как и его подданные. В совокупности с этим суждением, следуя цивилизационному и формационному подходам к государственности, возможно, правильнее употребить термин «формационно-цивилизационный» подход»[73], четко видим, что длительно функционирующая империя - результат постепенного преобразования восточной деспотии, старых азиатских систем новым юридическим бытом, но тогда возможен в принципе и обратный процесс. Добавим, что история знает разные типы отношений между империями и входящими в них этническими общностями. Были империи, навязывающие своим подданным культуру носителей власти; в других - победители принимали культуру побежденных; функционировали империи, старавшиеся из уважения к чужим обычаям не посягать даже на откровенно варварские местные пережитки, но неизменным в таком политико-территориальном устройстве остается одно: сосуществование представителей многих этносов в единой системе власти и закона.

В классической империи полиэтническое общество имеет четкую иерархическую структуру, на вершине которой находится только один, империообразующий народ - персы, римляне, русские, англичане, турки-османы и т.д. Именно в руках этого этноса находится власть, нераздельный imperium, который по римской традиции вступал в полную силу лишь за пределами города (гражданской общины), которой вплоть до позднего периода римской истории приписывался верховный суверенитет над всеми римскими владениями. По большому счету, говоря «Римская империя», подразумевали «Власть Рима», то есть общины римских граждан, а не какую-то абстрактную империю. Стоит отметить, что необходимым условием появления империи является

существование привилегированного и достаточно обширного сообщества (не элиты, а именно сообщества) - этноса (возможно, нации - подход дискуссионен), конфессии, гражданской общины, в руках которой находится «империум», или власть, - подобной же логики придерживается и современный исследователь В.К. Кантор[74]. Значение необходимости однозначного уяснения категории «нация» в становлении имперских компонентов государственности особенно осознается на рубеже XX - XXI вв. вследствие набирающих силу процессов глобализации и возрастающих столкновений в ее пределах государственно-правовых, культурно-религиозных, языковых интересов составляющих ее социальных субъектов. Но стоит понимать неоднозначность объединительных явлений - для империй почти всегда от центра к периферии существует интеграционный спад, с которым связаны и неравные возможности соблюдения правовых обязанностей и влияния на политику центра. Несомненно, существует имперская динамика распространения собственной сферы имперской власти от центра к периферии, однако, наряду с этим существует движение, идущее от периферии, которое как раз управляет расширением сферы господства, причем какое движение оказывается более мощным, может решаться только от случая к случаю. Условиями влияния в данном процессе оказываются геополитические и геоэкономические, но при этом решающую роль эволюции империи могут играть незаметные факторы военного превосходства[75].

Рассуждая на этом фоне о роли национально-этнического компонента империи, исходным моментом выступает мультиэтнический, многонациональный характер империй, но значимость этой характеристики вообще-то проблематична, поскольку, она тривиальна - обширные державы неизбежно охватывают многие этнические и соответственно национальные общества. И, кроме того, внутри империи существует множество политических различий, которые зависят от различий этнических и национальных, от того, поддерживаются ли они центром или подавляются, - и этими инструментами в конечном счете распоряжается имперский центр по принципу «разделяй и властвуй». Как видим, не очевидна связь динамического построения имперской системы в контексте формирования национальной идентификации

социализирующегося этноса, то есть своеобразие соотношения элементов многофакторной конструкции социально-политической системы территории-населения служит основой перераспределения сил в становлении империи - либо усилиями центра, либо отказом окраин от своей самобытности и влияния на общеимперские власть-закон и постепенное их инкорпорирование в единый государственный механизм мегагосударства.

В этой связи ценным выступает утверждение видного русского правоведа И. Андреевского о том, что российское государство представляется отличным от западноевропейских государств. Он подчеркивает, что русский народ образовался из соединения славянских, финских и латышских племен и в своем государственном развитии подвергался влиянию совершенно других начал, не тех, из которых создавались западноевропейские государства, - «не на развалинах римского мира, и римские начала потому не имели на русскую жизнь прямого и непосредственного влияния»[76]. В формирующейся Российской империи новые государственные формы и юридические начала, занимаемые из развившихся совершенно иначе западно­европейских государств, не прилагаются к действительности, остаются формальными, делаются правом и государством началом только для некоторых классов населения, а общество продолжает жить как прежде, по народному праву. Соответственно, при характеристике интеграционных явлений и типов союзных государств - Staatenbund (Германский союз) и Bundesstaat (Североамериканские штаты и Швейцария), - ученый вовсе не выделяет «империю». Но при этом он и не относит к названным типам Российскую империю, поскольку в ней по-своему решаются вопросы «гражданской свободы, общественной нравственности и человеческого развития»[77]. Итак, из синтеза вышесказанного возникает сомнение относительно предопределенности динамики имперского государства, во-первых, национальным контекстом общественного развития, во-вторых, проявившимися имперскими схемами древнего Рима или средневековой Европы, в-третьих, силой лишь имперского центра.

Ввиду сложившегося взгляда на категориальный аппарат инкорпорации новых пространств и населения, рассмотрим сущность нации как социальной общности и структуры. Как известно, существуют разные понятия нации, одно из них - nation state

(государство-нация), другое - этническое. В современном понимании, нация - это совокупность граждан, которые вне зависимости от своей религиозной, этнической или расовой принадлежности обладают равными политическими, гражданскими, экономическими и социальными правами и избирают свое правительство. Выходит, нация - это не всегда этап в развитии этноса, тем более, что в мире не существует принципиально моноэтнических государств. Неоднозначен и ответ на вопрос, существуют ли в империи нации и складывается ли единая нация, например российская. Думается, новаций быть не может - отдельная российская нация не формируется, так как разные этнические и религиозные группы обладали различным объемом прав и обязанностей.

Следуя далее в этом направлении, уточним практическое значение связи понятий «нация» и «народ». Например, прикладной характер в данном случае носят суждения современного теоретика с большим опытом государственной службы В.А. Тишкова, который предлагает исходить из общепринятых и наиболее употребляемых в мировой науке и общественно-политической практике категорий. Народ и нация чаще всего рассматриваются как синонимы, при этом «народ» как согражданство, население страны имеет обыденный смысл. Импонирует убежденность ученого, что понятие «нация» носит более строгий и более политический характер, нагружено символическим и эмоциональным смыслами, но, по сути, подразумевает народ в смысле государственного территориального сообщества. Уточним, что связь понятий нация и государство отражена в ложной категории «нация-государство», хотя это общепризнанное обозначение всех суверенных государств мира, входящих в ООН. Категория же «народность» будет соответствовать более естественно сложившейся общности «этнос» и в отношении нее можно в перспективе предусматривать формирование национальной идентичности. И все же, последнее событие имеет место быть в определенных условиях, и согласимся с В.А. Тишковым, что нации возникают не в тот момент, когда сформируется некая социально-культурная и языковая гомогенность, - нация есть продукт идеологии национализма, причем идея должна распространиться на массовом уровне, - такой подход является господствующим в мировой науке[78]. По замечанию Э. Хобсбаума, «слово nacion до 1884 г. обозначало попросту «совокупность жителей

страны, провинции или королевства», а также «иностранца», применительно же вообще к властеотношениям нации и государства элемент общей верховной государственной власти выступает ключевым[79].

Итак, соотношение империи и мононационального государства будет различным, в частности, имперское общество может и не являться обществом многонациональным, а многонациональное общество может и не быть имперским. Такой подход и получил распространение в науке: империя представляет собой систему дифференцированного управления другими образованиями, а национальное государство, по крайней мере, в теории, предполагает одинаковое обращение со всеми составляющими нации. Отношения граждан нации, равных перед законом, со своим государством отличаются от отношений между империей и ее подданными[80]. Империя может и должна охватывать множество несхожих между собой традиций и жизненных укладов, при этом она не столько уравнивает их к среднему уровню, сколько создает разнообразные механизмы управления и адаптации к местным традициям. Если в одном отношении главенствует необходимая унификация, то во многих других должна присутствовать сложность. Так, например, в зарубежных исследованиях подчеркивается, что все евразийские империи в то или иное время были восприимчивы к внешним культурным влияниям, и часть правящих элит и отдельные правители предпринимали попытки органично включить новые институты в господствующую культуру[81].

Об имперской схеме управления национально-этническим сообществом стоит рассуждать тогда и только тогда, когда в единое целое приходится интегрировать несколько разных политических систем, образов жизни, традиций права, религиозных конфессий и так далее. То есть империя - это институт, характерный для той или иной стадии существования традиционного общества, это механизм, с помощью которого поддерживается существование нескольких разноуровневых традиций и жизненных укладов, на которые, без их разрушения, не может быть наложена слишком жесткая схема организации общественной жизни. Сам механизм имперской интеграции может

быть очень разным - от постепенной унификации, хотя бы в основных установлениях (как в римской и французской имперских практиках) до поддержания под единым суверенитетом всего конгломерата традиций (как в эллинистическом и британском вариантах).

Отмечая различность подходов к определению категории «нация», подчеркнем для обособления идеи, что источником подлинного имперского типа государственности выступает именно многоукладность, причем не отрицается и многонациональность. В этом случае можно сказать, что нация сформирована социальной историей, а этнос органичен и, следовательно, общее территориально-законодательное устройство этносов - это империя. И потому можно утверждать, что империя создает правовое пространство, устанавливая общую, наднациональную цель и предлагая общее, наднациональное асимметричное, с несколькими «вертикалями власти» политическое бытие для всех народов, если не сводить империю к деспотии. При этом стремление консолидировать основную нацию, в том числе очертив границы «национальной территории» внутри империи, совсем не обязательно предполагает стремление «распустить» империю. Более того, в имперском политико-правовом пространстве формируется и утверждается проект нации-государства с его культурно-языковой гомогенизацией населения, поскольку общеимперские успехи помогали строительству нации в имперском ядре. По убеждению А.И. Миллера, не столько сложившиеся нации- государства имперского ядра создавали империю, сколько империи создавали в своем ядре нации-государства[82]. В общем итоге констатируем, что империя создается соотношением между традициями, ценностями входящих в нее исторических - территориальных, этнических и т.п.- групп и той общей системой политических и правовых норм, в которую интегрируются эти группы, лишаясь суверенности[83]. Причем, сама научная категория "империя" указывает, что в основе интеграции лежит подчинение групп единой власти, от которой исходят указанные нормы.

Обратим внимание, что начальный процесс объявления России империей в эпоху Петра I нашел выражение в оформлении имперских политико-территориальных компонентов через столетие - лишь в первые два десятилетия XIX в. - «века наций» в Европе. Соответственно в силу существенного влияния геополитических реалий на внутреннюю политику российских монархов, выразившуюся в позитивном обособлении национальных территорий и отсутствии «народной колонизации» русскими западных регионов государства, социально-этническая составляющая государственности оформилась сложной совокупностью факторов и в России. В этом контексте обращает на себя внимание тот тезис, что русские не делали различия между империей, национальным государством и нацией, и потому многие исследователи приходят к рассуждениям о том, что программа русского национализма сводилась к заведомо нереалистичному проекту преобразования империи в национальное государство[84]. Для русского национализма, как для французского или британского, стремление к консолидации нации вовсе не стояло в непримиримом противоречии со стремлением сохранить и по возможности расширить империю. И потому, по сравнению с другими континентальными державами проблема взаимоотношений русского национализма и империи также имела ряд особенностей. При всех своих проблемах в XIX в. Российская империя продолжала территориальную экспансию, сохраняя такой уровень военной мощи и экономического потенциала, который делал иностранное вмешательство и распад империи скорее гипотетическими угрозами.

Итак, по нашему убеждению, считать обусловленность имперской конфигурации государства эволюцией преимущественно национально-этнических свойств социума было бы неверным. Такое же суждение применимо и относительно европейской государственно-управленческой практики, поскольку правительство до 1884 г. не связывается специально с понятием nacion[85]. Однако, постепенно в среде общественных и государственных деятелей складывалось понимание, что уравнение «нация-

государство-народ», несомненно, связывало нацию с определенной территорией, поскольку структура и понятие государства становились теперь по существу территориальными. Такое осознание предполагало органичность и многочисленность подобных наций-государств, явившихся необходимым следствием принципа народного самоопределения. Стоит уточнить, что введение в научный и общественный оборот, а затем восприятие в государственной идеологии категории «нация» создавало значительную неопределенность политической линии империи во внутренних делах, соответственно, появлялась необходимость трансформировать теорию национального и народного суверенитета в практическую деятельность по государственному управлению и законодательству. Потому национализм как политический принцип, суть которого в том, что политическая и национальная единица должны совпадать[86], по существу, естественным образом неприменим к империям как объединяющим находящиеся в ассиметричных отношениях с центром территории. Еще более наглядно этот постулат становится явным, если учесть, что националистический принцип может нарушаться различными способами: границей государства могут не охватываться все представители нации; наряду с ними включать и инородцев; или же первое и второе в совокупности. Соответственно, в нашем исследовании отношения национальной идентификации оказываются второстепенными.

Обращаясь вновь к выводам исследования Э. Хобсбаума, обнаружим, что в начале XIX в. закономерно вставал вопрос: какие из населяющих Европу общностей, по тем или иным основаниям причисляемых к «национальностям», обретут собственное государство и какие из многочисленных существующих государств «пропитаются» свойствами «нации». Ответ оказывается вполне очевидным по нескольким основаниям и его стоит принять в качестве аксиоматичного для эпохи нового времени, давшего бурное развитие социуму именно вследствие экономического прогресса. Во-первых, ученый ссылается на господствующий в теории и практике государственного строительства XIX в. меркантилизм и считает, что «нация позаботится о себе сама, если только федеральное правительство позаботится об условиях экономического развития»[87]. В любом случае понятие нации предполагало национальную экономику и ее систематическое поощрение и опеку со стороны государства, что в XIX столетии

означало политику протекционизма. Во-вторых, право на самоопределение применялось лишь к тем нациям, которые считались жизнеспособными культурно и экономически. Наконец, в-третьих, само «политическое понятие нации, новое самосознание в целом, родилось в 1789 году - в год Французской революции»[88]. Исходя из перечисленных положений, можно понять, какие именно части имперских государств оказывались достигшими необходимого уровня и способными по национально-этническому свойству формирующимися политико-территориальными единицами. Вследствие этого необходимо перейти к характеристике выделяемых внутри имперских образований отдельных обособленных этно-административно-территориальных структур - регионов, в широкой практике империостроительства - «окраин».

Единственно приемлемой дефиниции «регион» не существует, попытки сформулировать универсальное определение, выстраивая иерархию его компонентов, приводят к расхожему определению: «какой-либо участок на поверхности земли, отличающийся одной или несколькими особенностями, которые служат некоторой мерой единства»[89]: Сибирь, Северный Кавказ, Европа и др. Регион рассматривается не только как территориально-географическая реальность, не совпадающая с административным делением страны, но и с позиции административно­территориального деления страны[90]. Второй подход позволяет более точно определить границы исследуемого объекта, подобная трактовка региона приводится во многих источниках. Подчеркнем, что не всегда возможно проведение точных пространственных границ регионов. В данном исследовании регион рассматривается как некая конструкция, отражающая наличие общих черт, объектов, объединенных этим понятием, как «совокупность взаимосвязанных явлений, определяющих его границу[91]. Подчеркнем, что ретроспективный анализ административно-территориального устройства империй позволяет утверждать, что верховная власть экспериментировала с различными моделями административно-территориального устройства, иногда одновременно используя различные из этих вариантов и формируя асимметрию распределения власти-территории-населения, тем самым произвольно привязывая географическое пространство к определенному региону.

Безусловно, регионы государства как самостоятельно сложившиеся территориальные единицы имеют огромное значение в его развитии, так как в них сосредоточена вся его жизнь, тогда как в столице соединено управление различными по уровню потребностей территориями. По отношениям между центром и территориями можно судить о том, в какой стадии развития находится государство. Соответственно, наилучшее управление государством, возможности его поступательного развития зависят от правильности отношений центра к периферии. Проблематика построения оптимальных линий регионального государственного управления, как горизонтальных, так и вертикальных, в качестве управленческой модели заключалась во многих местных обстоятельствах каждой отдельно рассматриваемой в исследовании территории.

Необходимо отметить, что ни в XIX в., ни, тем более, в XVIII в. четко разработанного понятия регион в политико-правовом словаре не было, и только в середине прошлого столетия проблема данной дефиниции стала активно обсуждаться исследователями. Есть объективные основания придерживаться выводов исследователя Л.Е. Лаптевой, что «перенос современного термина на реалии того времени представляется, в достаточной мере, оправданным, поскольку и законодатель, и практики-управленцы неоднократно пытались выделить некие группы территорий, наделенные однородными признаками, которые следовало учитывать при организации управления и суда»[92]. Действительно, известным географом, полковником Генерального штаба В.И. Венюковым еще в 1873 г. уже были названы начальные свойства региона - «большой административно-территориальной единицы», следующие: 1) географическая отдаленность (или даже отдаленность) региона, 2) пространство и физико-географиче­ские условия, 3) состояние коммуникаций и надежность связи с центром государства, 4) особенности пограничного положения и взаимоотношений с соседними странами, 5) численность населения, 6) этнографический и конфессиональный состав населения, а также степень его политической благонадежности, 7) уровень правового развития населения и состояние органов местного управления, 8) экономический и интеллектуальный потенциал края. 9) военно-стратегические интересы и возможности[93]. То есть, региональные черты существенным образом оказывают влияние на

территориально-законодательное устройство империи и оформление государственного управления в позитивном праве.

Обратим внимание, что «триединый» методологический подход в функционировании административной системы, включающий компоненты: «специфика-единство-управляемость», положенный в основу определения научной категории «регион», возможно применить и в данном исследовании. Регион выступает формой локализации узловых проблем в рамках определенного территориального сообщества, позволяющей эффективно решать с помощью институционального объединения имеющихся ресурсов возникающие проявления неблагоприятной социально-политической обстановки. Однако, он в равной мере может выступать как фактором развития институциональной, социальной и политической напряженности, так и источником стабильности, достигаемой путем общественной интеграции и социально­политической организации. Из сказанного следует, что осуществлявшийся в империостроительстве названный выше синтез центростремительных и центробежных сил, с одной стороны, в значительной мере снижает синдром отчуждения между территориальными единицами, а с другой стороны, обеспечивает относительно автономное сосуществование многочисленных социальных, этнических и других групп, способствует лояльному сотрудничеству разных этносов. Регионы играли свою роль всегда - при увеличении административно-территориальных единиц, с расширением территории они консолидировали политико-государственные различия соседних частей государства, здесь строилась основа прочности империи. Потому в некоторых допускалась значительная доля административной самостоятельности, которую обозначим как автономизм, ввиду того, что «автономия» все же является правом самостоятельного законодательства и, кроме того, империи вообще выступают унитарными государствами. Среди факторов, оказывающих влияние на формирование регионального деления, можно выделить следующие: 1) внешнеполитический (геополитический), выразившийся во внешней политике Российской империи; 2) географический - связан с процессом расширения территорий; 3) демографический - обусловлен ростом населения, в том числе, за счет народов присоединенных территорий; 4) национальный, тесно связан с расширением географических границ и

вхождением новых национальностей; 5) внутриполитический, определялся необходимостью сохранения «юридического быта» присоединенных народов[94].

Империостроительство традиционно связывают с расширением пределов империи, потому определение его регионального измерения возможно лишь путем реализации одной и той же государственно-правой мысли относительно «каждой из автономных земель, взятой в отдельности»[95]. Подобные исследовательские подходы дореволюционных государствоведов выдержали проверку временем, и сегодня общепризнано, что только путем изучения отдельных регионов возможно реконструировать в целом основные принципы и методы имперской региональной политики. Постепенно оформилось и понимание историко-теоретическими науками значения категории «регион», которое в современной юридической науке определяется как «территориальная общность, имеющая существенные отличия в социально­экономическом, политико-правовом, социокультурном и этноконфессиональном облике»[96]. Потому формирование и реализация регионального управления и соответственно этнополитики - процесс длительный и зависит от ряда особенностей внерегионального и внутрирегионального характера: этнокультурных и религиозных традиций, времени вхождения территории в состав империи, оформления и организации административной системы региона, возможности самостоятельной деятельности важнейших институтов управления данной территории в различной политической и правовой ситуации, взаимоотношений региона и центра, соотношения доверия- усмотрения и господства-иерархии между структурами государственной власти на местах и сферой местного управления. Кроме того, необходимо отметить немаловажную роль и субъективного фактора в этом процессе, например, личностных отношений регионального правителя с местной элитой. Вследствие вышеобозначенного, требуется в исследовании имперского управления учитывать контекст регионализма, определяемого как принцип институциональной организации адекватных конкретному жизненному пространству политических и административных структур, а также социокультурных и экономических институтов, призванных эффективно и действенно, с

учетом специфики данного пространства осуществлять управление общественными процессами.

Итак, как выясняется в ходе обобщения места и роли территориального и народонаселенческого свойств Российского государства, империя как форма организации социального сообщества этносов и наций далека по своим содержанию и форме от идеала ввиду сложности ее компонентов. Потому следует считать аксиомой и согласиться с известным исследователем национальных процессов в истории Российской империи В.С. Дякиным, что образование и последующее падение многонациональных империй - закономерный результат исторического процесса. Сохранение территорий, компактно населенных народами разного происхождения и вероисповеданий и находящихся на разных уровнях культурного и экономического развития, часто с собственными традициями государственности, рано или поздно приводит к возникновению движений за национальную автономию, а потом и за независимость. В конечном итоге история не знает ни одной сохранившейся многонациональной империи и, «по-видимому, не существует политики, которая могла бы предотвратить развал империи»[97]. Все же следует признать, что исследователями не выдвигается гипотез только негативной оценки данной формы государственного устройства, поскольку на определенном этапе исторического развития такая форма позволяла обеспечивать единство общества, безопасность народов, ликвидацию анархии, а также способствовала мобилизации ресурсов и созданию благоприятных условий для развития экономики, социальной и культурной модернизации. В качестве доминирующего, структурообразующего фактора в империи выступает известный политический контекст, и в случае классических империй-конгломератов (объединения разнородных этносов в основном военным путем), и относительно империй-иерархий (объединение народов с разным уровнем соподчиненности), стержневым их качеством остается государственное управление общими делами. Причем власть усложняется и трансформируется в направлении принципиального увеличения представительства подданных, а, как отмечено еще в начале XX в., «всякое усиление законодательной власти над исполнительной есть благо, ибо это усиление власти, непосредственно вытекающей из суверенитета»[98]. Примерно подобные суждения содержатся и в

актуальных сегодня исследованиях, в частности, А. Мотыль настаивает, что под империей нужно понимать иерархически организованную политическую систему[99], хотя данный тезис и имеет несколько односторонний характер.

В имперских государствах бюрократия консолидирует лишь общегосударственные дела, тем самым, способствуя постепенной потере связей согласования-координации, господства-подчинения субъектов социума в механизме государства. Нивелирование конфессионально-этнических и территориально­региональных различий ведет к распаду объединенного империей общества, а государство вступает в полосу слома экономических и социально-политических конструкций. Только жизнеспособность санкционированных обычных общественных институтов и преемственность-традиционность жизненных укладов могут тормозить этот кризис.

Проблематично определять динамику империостроительства национальным контекстом общественного развития, схемами древнего Рима и средневековой Европы и силой лишь имперского центра. Империя охватывает несхожие между собой традиции и жизненные уклады, не столько уравнивая их к некоему среднему уровню, сколько создавая разнообразные механизмы управления и адаптации к местным традициям. В имперской схеме управления в единое целое приходится интегрировать несколько разных политических систем, образов жизни, традиций права, религиозных конфессий и так далее. Соответственно, эволюция империи институционально выражает ту или иную стадию существования традиционного общества, а механизм такого государства поддерживает существование нескольких разноуровневых жизненных укладов, наложение на которые жесткой схемы организации общественной жизни приведет к их разрушению.

К империи применим «триединый» методологический подход, включающий компоненты «специфика-единство-управляемость», положенный в основу определения междисциплинарной категории «регион». При исследовании имперского управления следует учитывать контекст регионализма, определяемого как принцип

институциональной организации адекватных конкретному жизненному пространству политических и административных структур, социокультурных и экономических институтов, призванных эффективно и действенно, с учетом специфики данного пространства, управлять общественными процессами. Динамично осуществлявшийся в империостроительстве синтез центростремительных и центробежных сил существенно снижал синдром отчуждения между территориальными единицами и обеспечивал относительно автономное существование многочисленных социальных, этнических и других групп, способствуя их лояльному сотрудничеству.

В итоге отметим, что смысловое значение понятия «империя» исключительно велико. В зависимости от актуализации идеи империи в том или ином государстве, а также в зависимости от исторической эпохи, набор ее признаков применительно к вышеназванному классическому подходу к государственности, будет иметь свою систему иерархий. Отражение империи будет заключаться в общей формуле арифметического, классического взгляда на природу государственных институтов, применительно же к этой части исследования в виде: «монархическая власть - региональные несуверенные образования - надэтнический состав населения». Выделение из этой совокупности отдельных историко-политических и государственно­правовых свойств Российской империи составляет специальную часть исследования, в которой представлены процессы возникновения, развития и преобразования государственного аппарата, всех элементов механизма государства и соответствующих им органов в регионах периода империостроительства в рамках нашей гипотезы моделей проявления имперского политико-правового фактора в государственном управлении России XVII - начала XX вв.

1.3.

<< | >>
Источник: КРАСНИКОВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ. Система национально-регионального управления в Российской империи (вторая половина XVII - начало XX вв.). ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени доктора юридических наук. Новосибирск - 2019. 2019

Еще по теме Конфессионально-этнический и территориально-региональный компоненты государственности в развитии имперской организации социума в России:

  1. 6.2. Государственная регистрация предприятий, учреждений и организаций.
  2. Карецкий Алексей Юрьевич. Развитие методики формирования бухгалтерской (финансовой) отчетности организации в соответствии с требованиями МСФО. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата экономических наук. Ростов-на-Дону - 2014, 2014
  3. 4.5. Федеральные и территориальные органы исполнительной власти
  4. Государство и право дореволюционной России. ЛЕКЦИЯ, 2019
  5. 29. Некоммерческие организации: понятие, общая характеристика, виды.
  6. 6.1. Понятие и виды предприятий, учреждений и организаций.
  7. 28. Коммерческие организации: понятие, общая характеристика, виды.
  8. ДРОБЫШЕВА ВЕРА ВЛАДИМИРОВНА. ОЦЕНКА ЭФФЕКТИВНОСТИ РЕГИОНАЛЬНОЙ ПРОГРАММЫ УПРАВЛЕНИЯ КАЧЕСТВОМ ЖИЗНИ. Диссертация на соискание ученой степени кандидата экономических наук. Тамбов - 2004, 2004
  9. КРАСНИКОВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ. Система национально-регионального управления в Российской империи (вторая половина XVII - начало XX вв.). ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени доктора юридических наук. Новосибирск - 2019, 2019
  10. ДРОГАЙЦЕВА Марина Александровна. КОММУНИКАТИВНАЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ МЕДИАНОМИНАЦИИ (на материале названий региональных печатных средств массовой информации). Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Воронеж 2019, 2019
  11. ДРОГАЙТЦЕВА Марина Александровна. КОММУНИКАТИВНА ЭФФЕКТИВНОСТЬ МЕДИАНОМИНАЦИИ (на материале названий региональных печатных средств массовой информации). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Тверь 2019, 2019
  12. 17.1. Структурные модели административно- государственного управления в зарубежных странах.
  13. Лекция 6. Предприятия, учреждения, организации и общественные объединения как субъекты административного права.