<<
>>

ЗНАЧЕНИЕ ИЗОБРАЖЕНИЙ ЖЕНЩИНЫ

На фоне таких и подобных им фактов описанные нами изображе­ния женщинйі, в древности которых не приходится сомневаться, при­обретают особое значение.

В чем же искать их объяснение?

Нет необходимости в какой-либо мере считаться с миграционной теорией происхождения „ориньякского" искусства и „ориньякской" куль­туры вообще, получившей одно время очень широкое распространение, да и сейчас еще имеющей многочисленных сторонников в кругах западно­европейских ученых.

По мнению большинства современных буржуазных авторов, выводящих „ориньякскую" культуру с юга, из Африки, особен­ности интересующих нас статуэток могут быть истолкованы как расовые черты переселенцев „негроидов", занявших Европу в начальную пору позднего палеолита и вытеснивших отсюда ее древних неандертальских обитателей. Эта же точка зрения повторяется, например, на международ­ном конгрессе в Женеве в 1912 г., хотя уже тогда специалисты-антропо­логи вполне правильно указывали на сомнительный характер такого рода

расовых признаков в интересующих нас произведениях палеолитического искусства. Было доказано, что, собственно, о стеатопигии — характер­нейшей черте южноафриканских бушменов — в отношении этих изобра­жений говорить совершенно не приходится, что их преувеличенные формы, в частности жировые отложения в области седалища, есть просто проявление ожирения, наблюдающегося и у многих представи­тельниц. современного европейского населения при соответствующих, конечно, условиях жизни. Отсюда стало очевидным, что гипотеза пере­селения совершенно не имеет под собой почвы в действительных фактах и решительно ничего не дает для объяснения рассматриваемых нами статуэток.

Для понимания этого трудно истолковываемого женского образа палеолитической эпохи часто привлекаются женские статуэтки из глины и камня времени неолита и начала металла, хорошо нам известные в трипольской культуре, в древнейших слоях старых земледельческих поселений Ближнего Востока (Сузы), Средней Азии (Анау) и восточ­ного Средиземноморья (памятники эгейской культуры).

Действительно, поразительное сходство тех и других изображений постоянно заставляет исследователей возвращаться к вопросу об их взаимоотношении. В архео­логической литературе имеется мнение, будто в этих двух группах па­мятников мы встречаемся с явлениями почти одновременными, то есть будто поздний палеолит Европы по существу представляет нечто очень позднее в смысле времени. Так, стоянка Брассемпуи, с этой точки зре­ния, если исходить из стилистической оценки ее скульптур, должна быть отнесена всего лишь к VI—V тысячелетию до нашей эры.

Такой вывод, конечно, нельзя расценивать иначе, как полный отказ от хронологической перспективы, очевидно, обязательной в решении вопросов преемственности явлений исторического порядка. И геология, и собственно археологические данные не оставляют сомнения, что между палеолитическими изображениями женщины и глиняными скульптурами древнего Востока имеется промежуток времени не меньший чем в 20—30 тысяч лет.

Непосредственная преемственность женского образа, относимого нами к ледниковому периоду, и глиняных фигурок времени раннего металла восточного Средиземноморья мало правдоподобна, поскольку между ними лежат эпохи, для которых -нет прямых указаний на суще­ствование таких изображений. С другой стороны, было, бы, однако, невозможно обойти несомненную близость подобных изображений палео­литического времени и тех же статуэток позднейшей поры, если пы­таться отыскать правильный путь к их пониманию.

Во всяком случае, в довольно большой литературе, посвященной данной теме, в объяснении этих изображений имеют место существен­ные расхождения.

В ряде работ буржуазных ученых сравнительно широкое распро­странение получило весьма примитивное толкование описанных выше фигурок эпохи палеолита как первых идолов или фетишей, якобы выра­жающих идею плодородия, которые, согласно этим авторам, уже своим видом должны были отвечать первобытным представлениям о красоте. Считая, естественно, их эротический характер совершенно ничем не доказанным, приходится все же учесть, что всем своим обликом они, действительно, говорят о состоянии довольства, покоя, достаточно красноречиво выражаемом их массивными, расплывающимися формами.

Иные авторы, подвергая сомнению культовое значение палеолити­ческих статуэток, указывают на противоречие, в которое попадают те.

кто, признавая охотничий характер общества палеолитической эпохи, хотят связать с описанными выше изображениями женщины идею пло­дородия или деторождения. Ибо, утверждают они, в условиях прими­тивного охотничьего быта, сопряженного с периодической голодовкой и постоянными передвижениями в поисках пищи, дети не рассматрива­лись как нечто желательное. Наоборот, они бывали только обремени­тельны, почему на этой ступени часто практиковались меры предупреж­дения против численного роста орды, даже в виде детоубийства. Наглядные примеры такого положения вещей дают хотя бы хорошо известные обычаи австралийских племен недавнего прошлого.

Из этого делается совершенно неприемлемый для нас вывод, что в отношении изображения женщины в палеолите можно говорить только об искусстве, как таковом, о „чистой эстетике", окрашенной значительной дозой эротизма. Довольно близко к подобным взглядам в истолковании рассматриваемых нами статуэток примыкают и те, кто видят в них не то первобытный идеал красоты, не то „идолов", но лишенных всякого иного значения кроме того, которое вкладывал пер­вобытный человек в образ женщины. В позе, которая обычно бывает придана этим фигурам, —■ в наклоненном положении головы, жесте, в котором у них всегда сложены руки на груди или на животе, — они усматривают просто ленивую, тяжелую позу очень тучной женщины. Даже изображения Лосселя, например описанную выше фигуру жен­щины с поднятым рогом в руке, эти авторы склонны толковать как нечто взятое первобытным художником из бытового жанра, решительно возражая против того, чтобы видеть в них какие-то образы, связанные с религиозными представлениями или культом; для них это только натура

По мнению некоторых буржуазных ученых (С. Рейнак), это искус­ство было принесено не из Африки, как полагали раньше, а из Азии, вместе с двигавшимися с востока „ориньякскими" и „раннекапсийски- ми“ охотничьими племенами.

Отсюда пытались связать происхождение палеолитического искусства с расселением охотников на мамонта и се­верного оленя вслед за распространением этих животных из Сибири по лёссовым равнинам Европы. Но подобные перемещения, хотя бы и с измененной ориентировкой, ни в какой мере не объясняют особенностей палеолитической культуры и палеолитического искусства как явлений исторического порядка.

Собственно, в той же традиционной плоскости решают вопрос и те, кто подходят к нему с примитивными доводами антропологов-натурали­стов. Одним из буржуазных антропологов было высказано предполо­жение, что переход от питания преимущественно растительной пищей к мясной пище не мог пройти бесследно для человека, с одной стороны, в смысле повышения его интеллектуальности, с другой — воздействуя на его сексуальность, которая является весьма сильно выраженной уже у высших приматов. Более совершенное оружие позднепалеолитиче­ского времени, в особенности метательное оружие — дротик с копье- металкой, затем бумеранг, — благодаря значительно возросшей продук­тивности охоты должно было обеспечить людей добычей в большей степени, чем это было в предшествовавшее, мустьерское время. Изме­нение климата, в свою очередь, должно было вызвать появление по­требности в постоянной одежде из меха, закрывавшей тело. В этих условиях обнаженное женское тело якобы стало для палеолитического охотника с его повышенной сексуальностью „эротическим идеалом", объектом постоянного воспроизведения.

Подобная аргументация, как явно надуманная, не отвечающая элементарным требованиям научности, не заслуживает того, чтобы на ней останавливаться. Остается совершенно непонятным, как с помощью подобных доводов можно объяснить широкое распространение таких же изображений женщины, например, в поселениях времени трипольской культуры или в среде охотничьих народностей севера (эскимосов, алеутов и др.).

Для других буржуазных авторов интересующие нас изображения — не идолы, тем более не божества, которые появляются значительно позже, после возникновения и распространения анимистических воззре­ний.

Это — настоящие женщины (первобытным человеком изображения животных воспринимаются, например, как настоящие животные) и как таковые представляют собой носительниц начала плодородия, начала женственности. Эти авторы в данном вопросе пытаются занять некото­рую среднюю позицию. Отрицая религиозное значение палеолитиче­ских изображений, они в то же время наделяют их в глазах создав­ших их людей качествами живого существа — женщины. Однако очевидно, что сама идея изображения женщины была все же внушена человеку мотивами вовсе не элементарно биологического порядка.

Без сомнения, такие изображения должны были являться вопло­щением каких-то представлений, объяснение которых должно искать в условиях данной эпохи, однако, каких именно представлений — остается не разрешенным.

Трудно рассчитывать найти что-нибудь новое для понимания подоб­ных изображений и в известной немецкой энциклопедии археологиче­ских знаний, подводящей итоги исследований буржуазной науки в обла­сти первобытных эпох [270], поскольку эта энциклопедия при всем ее факти­ческом содержании остается в методологическом отношении весьма слабой и несостоятельной.

Некоторые авторы считают возможным придерживаться иных взглядов на рассматриваемые здесь изображения. Для них статуэтки типа Костенок, Гагарина, Виллендорфа, Ментоны, Брассемпуи, как и рельефы Лосселя, — не эротические образы, созданные художествен­ным воображением, и не предметы эстетического вдохновения, а вещи, игравшие значительную роль в мировоззрении „ориньякского“ человека. Эти авторы в указанных скульптурных изображениях склонны видеть женщин, якобы изображенных за отправлением культа. Именно поэто­му в воспроизведении палеолитического человека женщины всегда пе­редаются в характерной позе — со склоненной головой и сложенными в определенном положении или даже поднятыми руками. В изображе­нии женщины с рогом в руке или с руками, поднятыми кверху, по мнению этих авторов, должно усматривать сцены, отражающие доволь­но сложный культ с установившимся ритуалом, в котором женщина играет главенствующую роль.

Приходится отметить, во всяком случае, что точка зрения тех авторов, которые не видят в интересующих нас изображениях ничего, кроме передачи натуры, очевидно, не может удовлетворительно отве­тить на ряд вопросов и прежде всего на такой вполне естественный вопрос: почему, если палеолитический человек не придавал этим женским образам никакого особого значения, они играли такую боль­шую роль в ту эпоху, встречаясь на огромном пространстве от Пиренеев до Байкала?

Наконец, если обратиться к самим этим изображениям, очевидно, представляется совершенно невозможным объяснить их особенности эротической эстетикой или чем-либо подобным. Чтобы не возвращаться к тому, о чем уже говорилось выше, вспомним только рельефы Лосселя, частью нами уже описанные ранее. Как бы их ни истолковывать, эротического значения в прямом смысле слова они, конечно, не имеют. Совершенно очевидно, что подобная галерея образов, украшавших скалы живописного убежища Лоссель, для людей той эпохи, живших в долине Бены, имела большой внутренний смысл. Их позы и их атрибуты никак не вяжутся с чисто бытовым, жанровым истолко­ванием.

Из сопоставления всех таких изображений естественно сделать вывод, что они, действительно, имеют не бытовое, обиходное, но какое-то определенное общественное значение и должны были, по представлению людей того времени, воплощать в себе круг идей, связанных с особым положением женщины в раннюю пору позднего палеолита.

Во всех известных нам случаях появление подобных изображений находит свое объяснение в том положении, которое начинает занимать женщина на определенной ступени развития первобытного общества.

В этом смысле наиболее близко к правильному решению вопроса подходят авторы, ищущие объяснения рассматриваемых нами изобра­жений в особых условиях, складывавшихся в описываемую нами эпоху. Объяснение самого факта появления и широкого распространения по­добной тематики первобытного художественного творчества они усма­тривают в матриархальной организации этого общества. Такие взгляды, бесспорно, намечают тот путь, которым только и можно прийти к по­ниманию появления данных изображений в палеолитическое время.

Интересующая нас проблема получает исчерпывающее объяснение, если для истолкования всех этих изображений исходить из характери­стики первобытного общества, данной Энгельсом.

Говоря об экономическом базисе родового строя, Энгельс рисует яркую, живую картину общественного устройства на той ступени раз­вития, когда охота, рыбная ловля и собирательство являлись еще ос­новным источником существования первобытного человечества. Населе­ние в ту эпоху оставалось еще очень редким, сосредоточиваясь лишь в определенных местах, вокруг которых лежали пространства, исполь­зуемые для охоты. Естественное разделение труда между полами в хо­зяйственной жизни родовой общины играло здесь значительную роль. Если мужчины заняты были главным образом добыванием пищи, на женщинах лежала забота о домашнем хозяйстве, которое велось на общинных началах.

Женщины являлись не только домоправительницами — им принад­лежала главенствующая роль в общественной жизни рода. Материн­ское право, матриархат, является основной чертой такого обществен­ного устройства. Эта картина особенно ярко и наглядно рисуется на основании материалов, относящихся к быту североамериканских индей­цев XVIII — начала XIX в. Однако у индейских племен матриархат, как указывает Морган, уже начинал сменяться патриархальным строем. Начальные ступени материнского рода, таким образом, должно искать в гораздо более раннюю историческую эпоху.

Яервобыт- Предпосылку матриархата нельзя не видеть прежде всего в оседа- ная нии первобытной группы, перенесении центра тяжести от случайностей «оседлость охоты к постоянному источнику существования, в котором труд женщины начинает играть значительную роль. Складывавшиеся в связи

с оседанием охотничьих общин общественные образования следует представлять в виде зачаточных родовых объединений, которые вели свое происхождение от определенного предка, первоначально — в связи с матриархальными представлениями и счетом родства по жен­ской линии, — очевидно, именно женщины.

В процессе выкристаллизации родового общества особенно важное место занимает земледелие, которое в своей первоначальной форме мотыжного земледелия повсюду является делом женщины. Понятно поэтому, что упомянутые выше женские статуэтки в кругу „средизем­номорской" культуры восходят ко времени древних Суз, культуры Триполья или среднеазиатского Анау, когда на рубеже эпохи камня и металла земледелие приобретает особенное значение в хозяйственной жизни первобытных общественных групп. С аналогичными условиями связано появление женских фигурок в каменном веке Японии, где они относятся к эпохе оседлых поселений рыболовов и собирателей мор­ских ракушек.

Не могло ли земледелие, хотя бы в самых примитивных, зачаточ­ных его формах, сыграть ту же роль в раннюю эпоху позднего палео- . лита? От подобной мысли, очевидно, приходится отказаться, если вспомнить, какой характер имела в рассматриваемую нами эпоху при­родная среда, отражавшая растущую суровость климата позднеледнико- вого времени. И все же, очевидно, процесс оседания имел, как мы ви­дели, место и в условиях этой поры. Он здесь, конечно, должен был носить характер в известной степени временной и относительной осед­лости, так как охотничье хозяйство является одним из наименее надеж­ных источников средств существования. Исчезновение зверя в резуль­тате его систематического истребления должно было неизбежно вызы­вать перенесение охотничьих поселений на новые, еще нетронутые места. Однако чрезвычайное богатство животного мира в позднеледни­ковое время — наличие бесчисленных стад мамонтов, лошадей, быков, оленей, при относительно слабой заселенности пространств Европы, — могло все же давать охотникам ориньяко-солютрейской эпохи доста­точное количество добычи для того, чтобы в течение ряда тысячелетий здесь мог сложиться особый уклад охотничьего оседлого или полу- оседлого хозяйства.

В отношении процесса оседания охотничьих групп в Северной Азии и Америке имеются сведения, что в тех местностях, где охота прино­сит особенно богатую добычу, где имеется много дикорастущих плодов или где наряду с охотой постоянно доставляет обильную пищу и ловля рыбы на морских и речных берегах, — там и охотничьи общины неред­ко переходили к частичной и даже полной оседлости, хотя они и про­должали время от времени уходить из своих поселений на охоту, ино­гда на достаточно продолжительное время. В таких условиях труд женщины приобретал большое значение, выдвигая женскую часть об­щины в центр производственной Деятельности первобытного населе­ния страны.

Этнографический материал XIX в., относящийся, в частности, к не­которым бытовым пережиткам у народностей, заселяющих север Азиат­ской части СССР и полярные области американского континента, дает основ’ание думать, что у этого населения, состоящего из оседлых рыбо­ловов и охотников на морского и сухопутного зверя, женщина еще в сравнительно недалеком прошлом занимала очень видное положение в жизни первобытной общины. Об этом можно судить, например, по остаткам матрилокального брака у некоторых из названных народно-

Оседлые рыболовы ■ и охотники Северной Азии

26. Первобытное общество.

стей 1, по роли женщины в их хозяйственной жизни, по тому значению, какое она сохранила кое-где в качестве хранителя и отправителя культа родовой группы. Имеются прямые указания, что у ряда палеоазиатских и эскимосских племен, несмотря на их переход к патрилокальности и счету родства по отцовской линии, магические обряды и заклинания, обеспечивающие удачу охоты, как и домашний культ, связанный с добы­ванием огня и поддержанием очага, еще недавно являлись преимуще­ственно делом женщин [271][272].

В таких и подобных им фактах, очевидно, находят свое объяснение весьма распространенные еще в недавнем прошлом у алеутов, коряков, чукчей и эскимосов изображения женщин в виде обычно небольших фигурок из кости, часто передающих их сидящими. С. В. Иванов[273], собравший обильный и весьма ценный материал по этого рода изобра­жениям, устанавливает их связь, в одних случаях, с охотничьей магией (от них якобы зависит удача охоты), в других — с идеей плодородия. Вместе с тем в них часто можно видеть и образы, связанные с родо­вым культом, — изображения женщин-родоначальниц.

Роль . женщины в ариньяко- солютрей- ское время

Можно думать, что и в условиях древнего времени значительные массы продуктов, доставлявшиеся на места постоянных поселений в результате добычливой охоты, должны были требовать от женщины усиленной деятельности в отношении обеспечения хозяйственных запасов, заготовки впрок и вообще утилизации продуктов охоты — примени­тельно к потребностям оседлого существования первобытных охотничьих общин в суровых условиях ледниковой эпохи. Вероятно, на женщину здесь должно было падать все то, что было связано с оседанием: жилище, домашний очаг, приготовление пищи, одежды и прочее наряду с заготовкой продовольственных запасов.

Своим видом статуэтки Костенок, Гагарина, Брассемпуи, Ментоны, Виллендорфа и т. д. говорят о довольстве и избытке, прежде всего об обилии мясной, жирной пищи и малоподвижном образе жизни обита­тельниц этих поселений. Само жилище в ту эпоху, в значительной сте­пени благодаря женщине, из первоначального своего назначения — за­щиты от неблагоприятных внешних условий — превращается в хозяй­ственную базу и место хранения накопленных продуктов труда.

Обладая всякого рода практическими знаниями и навыками, неся на себе все заботы по дому, женщина, действительно, могла быть цен­тральной фигурой в этой хозяйственной общине —■ тем более, что про­цесс оседания неизбежно должен был вести к большей сплоченности группы, то есть к осознанию кровной родственной связи ее членов, которое бывает ослаблено в условиях бродячего существования. Есте­ственно представить себе, что тот же процесс оседания мог приводить к возникновению более прочных брачных союзов, очевидно — на дан­ной ступени — группового типа, что, со своей стороны, имело резуль­татом закрепление в сознании общины происхождения ее от определен­ных прародителей по материнскому счету родства.

В указанной связи, несомненно, большого внимания заслуживают условия находок описанных выше статуэток — тот факт, что они по­всюду в остатках древних поселений встречаются не единично, а це-

лыми группами. Достаточно напомнить Костенки, Гагарино, Брассемпуи, Ментону, Мальту. Образ женщины-родоначальницы, женщины — хра­нительницы домашнего очага и вместе с тем — по свойствам созна­ния первобытного человека, переносящего на внешний мир привычный строй человеческого существования, — хозяйки и покровительницы окружающей природы (например, мать и хозяйка зверей) мог в пред­ставлении палеолитических охотников очень рано сочетаться с образом того животного или тех животных, от которых зависело существование охотничьей группы. Таким образом, здесь могла получить начало в пер­вых своих, еще, очевидно, зачаточных проявлениях, переплетаясь с охотничьей магией, идеология первобытных оседлых обществ, повсю­ду в этих условиях облекавшаяся в форму почитания предков, родо­начальников родовой общины.

Уже отмечалось, что счет родства по материнской линии при груп­повом браке, очень долго исключавшем из системы родства мужчин- отцов, должен был вести к отождествлению возникавших родовых об­щественных образований с женщинами, от которых вела свое происхо­ждение данная группа. Естественно, что при конкретности мышления первобытного человека женщина и женское начало являлись символом всей группы в целом, ее общественных традиций, ее интересов.

Отобра­жение роли женщины в палеоли­тическом искусстве

Чрезвычайно важно, что лишь в свете подобных фактов могут получить истолкование первые известные нам проявления палеолитиче­ского искусства Европы (Бланшар, Ла Ферраси), где изображения жи­вотных — лошади, оленя, носорога, — очевидно являвшихся преиму­щественными объектами охоты в условиях существования данного об­щества, постоянно сопровождаются изображениями знака женского пола.

Несомненно, искажают истину те буржуазные авторы, которые полагают, что искусство вырастает из совершенно свободного, чисто художественного индивидуального творчества, не связанного глубоки­ми корнями с идеологией первобытного коллектива. Первобытное изо­бразительное творчество во всех его проявлениях, — как мы видели, например, когда первобытные люди чертили узоры на сырой глине пещер или украшали их стены цветными пятнами и отпечатками рук, — было изначально искусством с глубоким общественным значением3.

Приходится думать, что знакомые нам женские фигурки из палео­литических стоянок Европы и Северной Азии представляют дальнейшее развитие той же идеи. В них следует видеть изображения женщин- прародительниц, которые должны были являться символом единства и родственной связи членов оседлых охотничьих общин ранней поры позднего палеолита. Напротив, у бродячих охотников близкого к нам времени обычно в этой роли мы видим тотемов, то есть предков и по­кровителей как отдельных общин, так и их тотемных объединений, которые здесь обычно берутся уже из мира животных.

Вряд ли все же было бы возможно представлять себе палеолити­ческие изображения женщин только' в этом значении. Правда, известная обеспеченность существования палеолитических охотников на мамонтов, диких лошадей и других животных ледникового периода должна была создавать благоприятную почву для устранения тех всевозможный стран­ных представлений и сложных, часто жестоких обычаев, которые сопровождали в недавнем прошлом каждый шаг не уверенных в зав­трашнем дне австралийцев. Однако в условиях охотничьей жизни, как это доказывают многочисленные этнографические наблюдения, обрядность на определенном этапе развития, несомненно, должна была

1А. С. Гущин, Происхождение искусства, 1937, стр. 40.

являться одним из очень важных моментов производственной деятель­ности первобытных общественных групп. Вероятным объектом этих обря­довых действий, направленных на то, что больше всего могло интересо­вать первобытный коллектив, — удачную охоту и связанные с ней благосостояние, обилие пищи, — был тот же образ женщины. Он, таким образом, мог играть роль фетиша, охранителя и покровителя при­митивной родовой общины того времени во всех ее начинаниях и про­изводственных действиях.

Уже не раз высказывалось довольно правдоподобное соображение, что интересующие нас изображения в иных случаях воспроизводят активных участниц обрядовых действий, которые должны были пред­шествовать, например, массовой облавной охоте и имели целью обе­спечить ее удачу. Учитывая характер представлений первобытного чело­века, наделявшего окружающую природу воображаемыми им способ­ностями и качествами, можно представить, что магическая обрядность, в которой человек видел верный путь к возможности овладения предме­том своих постоянных устремлений, в самом деле могла составлять весьма важный момент в жизни первобытной охотничьей общины той эпохи.

Так, некоторые авторы склонны объяснять фигуры трех обнажен­ных женщин в пещере Пеш-Мерль как совершающих обрядовый танец, подготовлявший удачу охоты на изображенных здесь же мамонтов. По этому пути в объяснении рельефов Лосселя идет С. Н. Замятнин, видя в них воспроизведение сцены охоты 1. Зная, какую роль играли еще недавно фигурки женщин в охотничьей магии народностей Северной Азии и какое близкое участие принимали женщины в обрядах воскре­шения зверей на праздниках, заканчивающих сезон охоты, даже у пле­мен, утративших матриархальный родовой строй, например у итель­менов в XVIII в.[274][275], — мы имеем все основания думать, что и в условиях палеолита изображение женщины могло выполнять в тех или других случаях подобные же функции.

Следует напомнить, что вследствие крайне упрощенного, совер­шенно ненаучного способа ведения раскопок в Западной Европе мы до последнего времени были лишены возможности сказать что-нибудь определенное об условиях, в которых встречаются рассматриваемые нами статуэтки. Всеми принималось без дальнейшего обсуждения, что они были просто забыты людьми на охотничьих становищах, в пещерах или на месте открытых стойбищ среди всяких иных оставленных здесь предметов обихода. Ни у кого из буржуазных исследователей и не воз­никал вопрос: нельзя ли все же найти какую-нибудь связь между постоянным присутствием этих загадочных изображений на местах древ­них стойбищ и характером самих поселений, то есть прежде всего, естественно, связь с условиями определенной бытовой обстановки, в каких они бывают находимы в таких поселениях?

Наши раскопки в Костенках, где в процессе работ удалось сде­лать ряд подобных находок, дают возможность ответить на поставлен­ный выше вопрос. Подробнее мы остановимся на этом при описании стоянки Костенки I. Здесь же укажем, что сами условия нахождения названных фигурок, постоянно обнаруживаемых, как удается устано­вить, в особых помещениях, устроенных внутри жилища, вблизи оча­гов, говорят с достаточной определенностью о том важном месте, ко­торое они должны были занимать в жизни обитателей древних, палео­литических стойбищ.

<< | >>
Источник: Π. П. ЕФИМЕНКО. ПЕРВОБЫТНОЕ ОБЩЕСТВО. ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ ПАЛЕОЛИТИЧЕСКОГО ВРЕМЕНИ. ИЗДАНИЕ ТРЕТЬЕ, ПЕРЕРАБОТАННОЕ И ДОПОЛНЕННОЕ. ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК УКРАИНСКОЙ ССР. КИЕВ - 1953. 1953

Еще по теме ЗНАЧЕНИЕ ИЗОБРАЖЕНИЙ ЖЕНЩИНЫ:

  1. 7.3. Правовые акты управления: понятие, юридическое значение
  2. 4. Принципы гражданского права: понятие, основания формирования, значение,ограничения в действии.
  3. Производство по установлению фактов, имеющих юридическое значение, в особом производстве
  4. 44. Понятие и признаки вещей как объектов гражданских прав. Классификация вещей и её правовое значение.
  5. Роль изоморфизма сульфата бария в зародышеобразовании
  6. В процессе дозревания
  7. Изменения в процессе дозревания положительных и отрицательных электродных материалов
  8. В процессе формирования (в активной массе)
  9. Электронная микроскопия спектрометрия дефектов КРН
  10. Органические расширители
  11. Технический углерод
  12. Сканирующая (растровая) электронная микроскопия и энергодис­персионный элементный анализ