<<
>>

Структурализм как онтология языка

Отмеченные положения структуралистской онтологии логически следовали друг за другом так, что мы не могли прервать эту непрерыв­но текущую цепочку отличий, чтобы выделить еще один принципиаль­но значимый момент и заявить структуралистскую онтологию как он­тологию языка.

Не будем здесь повторять квалификацию структурных объектов как языковых образований, называя так структуралистскую онтологию (онтологией языка), в данном случае хотелось бы обозна­чить в ней место и роль смысла. В гуманитарных науках, в конечном счете, все настроено на воссоздание смысла. Именно поэтому самые сильные обвинения в адрес структурализма (обвинения в формализме) сводились к тому, что в его исследованиях объект науки утрачивает всякий смысл. Приведу одно из таких критических замечаний. Хр. То­доров как представитель марксистского литературоведения, оценивая через взгляды Барта структурализм в целом, писал в начале 70-х гг.: «Структурализм в языкознании придает исключительную важность тому, что можно непосредственно наблюдать, т. е. означающему что же касается смысла, то последовательные структуралисты вообще не считают, что он может являться объектом языковедческого иссле­

дования»1. Оценка очень характерная в том плане, что критики в упор не хотят признавать своеобразия структуралистской трактовки смысла. А ведь чтобы достичь объективности исследования, структуралисты вводят смысл в сам порядок связи материальных элементов (означа­ющих). Весь смысл как раз и заключен в знаках и их местоположении - не нужен истолкователь, не стоит отыскивать контекст и пр. У того же Барта по поводу смысла мы находим такое рассуждение: «на второй стадии моделирующей деятельности разыгрывается не что иное, как своего рода борьба против случайности ; именно благодаря регулярной повторяемости одних и тех же единиц и их комбинаций, произведение предстает как некое законченное целое, иными слова­ми, как целое, наделенное смыслом; лингвисты называют эти комби­наторные правила формами, и было бы весьма желательно сохранить за этим истрепанным словом его строгое значение»[207][208].

Как видите, мы возвращаемся к тем категориям, с помощью которых раскрывали онто­логический статус структуры. Смысл, порядок, композиция, закон свя­зи элементов, форма - это все родственные понятия в данном случае.

В критериальных признаках структурализма Делез, безусловно, не мог обойти вопроса о смысле. И он говорит о нем, раскрывая его как оборотную сторону символической природы элементов, а это в его классификации второй критерий, по которому распознают структу­рализм. Он, будучи хорошо знакомым с творчеством структурали­стов-шестидесятников и досконально зная вопросы, по которым они полемизировали друг с другом (а по вопросу о смысле мы можем най­ти у них, казалось бы, взаимоотрицающие позиции), тем не менее, выделяет наличность смысла как общую для всех структуралистов характеристику. Если есть структура, то есть и смысл - вот в каком аспекте представляется возможным говорить о наличности смысла. Хотелось бы назвать эту характеристику объективностью смысла, но Делез специально оговаривает, что символический мир нельзя относить ни к реальному (объективному), ни к воображаемому. Вот его обобщающее определение: «смысл всегда следует из комбинации элементов, смысл - всегда результат, эффект: эффект не только в качестве продукта, но и как языковой, позиционный эффект. Для структурализма имеется слишком много смысла, сверхпроиз­водство, сверхдетерминация смысла, всегда производимого в избытке посредством комбинации мест в структуре»[209]. И хотя в цитированных

словах Делеза не присутствует сам термин «наличность», тем не ме­нее, именно она и подразумевается: наличие смысла определяется наличием элементов и отношений между ними - ведь смысл целиком и полностью явлен. Многосмыслие (или как говорил об этом Лотман, всякий смысл - это «глыба смысла») также наличествует в каждой дан­ной системе. И Лотман заявляет это, когда пишет, что «семиотическое пространство заполнено конгломератом элементов, находящихся в самых различных отношениях друг с другом: они могут выступать в качестве сталкивающихся смыслов, колеблющихся в пространстве между полной тождественностью и абсолютным не соприкосновением.

Эти разноязычные тексты одновременно включают в себя обе возмож­ности, то есть один и тот же текст может быть по отношению к некоему смысловому ряду в состоянии не пересечения, а к другому - тождества. Это разнообразие возможных связей между смысловыми элементами создает объемный смысл, который постигается в полной мере только из отношения всех элементов между собой и каждого из них к цело­му. Кроме того, следует иметь в виду, что система обладает памятью о своих прошедших состояниях и потенциальным «предчувствием» будущего. Таким образом, смысловое пространство многообъемно и в синхронном, и в диахронном отношении. Оно обладает размытыми границами и способностью включаться во взрывные процессы»1.

«Объемность («многообъемность»), многосмыслие смысла - вот с чем предлагают работать в гуманитарных науках структуралисты и предлагают конкретные методы его обнаружения. Этим, как мне представляется, онтология языка лишний раз демонстрирует игровой момент структуралистской картины мира, который был ранее отмечен.

Отметим, что данный аспект структурализма наименее исследован в критической литературе.

На основании сказанного выделим третье отличие структуралист­ской концепции науки. Особое внимание среди гуманитарных наук структуралисты уделяют наукам о языке. Понятно, что это следствие трансформации изучаемых предметов в структуралистские объекты, которые представляют собой не что иное, как знаковые, языковые структуры. А закономерности их функционирования, в свою очередь, составляют предмет лингвистики, но тоже нетрадиционно понятой. Вот почему практически в каждой структуралистской работе отдается дань Ф. де Соссюру, который еще в 10-е гг. прошлого столетия попы­тался расширить границы традиционной лингвистики, обращенной только к структурам естественных языков, введя такую структурную

единицу как «означающее/означаемое» и предложив рассматривать знаковые системы в двух аспектах - «синхронии/диахронии».

Ведь революционное для гуманитарных наук открытие структу­ралистов заключается в том, что они могут выйти на столь высокий уровень обобщения (т.

е. абстрагирования от конкретики), который свойствен лингвистической науке. Любопытное рассуждение на этот счет мы находим у Якобсона. В статье с привлекательным названием «Поэзия грамматики и грамматика поэзии»1 он проводит аналогию между ролью грамматики в поэзии и ролью геометрического порядка в живописи, при этом он ссылается на подобное же сравнение, которое раньше его на десять лет провел Сталин в работе, о которой шла речь в начале статьи. Вот что он цитирует из сталинской книги: « аб­страгируясь от частного и конкретного, как в словах, так и в предложе­ниях, грамматика берет то общее, что лежит в основе изменений слов и сочетаний слов в предложениях и строит из него грамматические правила, грамматические законы В этом отношении граммати­ка напоминает геометрию, которая дает свои законы, абстрагируясь от конкретных предметов, рассматривая предметы, как тела, лишенные конкретности, и определяя отношения между ними не как конкрет­ные отношения каких-либо конкретных предметов, а как отношения тел вообще, лишенных всякой конкретности»[210][211]. Парадокс заключается в том, что, понимая, какой степени абстрактности можно достичь при исследовании явлений с помощью грамматических методов, ли­дер отечественного марксизма, тем не менее, спровоцировал идеоло­гическую битву с формалистами, отголоски которой в виде огульного неприятия формализма слышны и по сей день.

Действительно, Якобсон в другой своей статье, написанной совмест­но с Леви-Строссом, подтверждает заявленный тезис, обнаруживая, например, принципиальное сходство лингвистических и мифопо­этических структур. Замысел своего совместного исследования они выразили так: « лингвист и этнолог сочли необходимым объеди­нить свои усилия и попытаться понять, как сделан сонет Бодлера, ибо независимо друг от друга, каждый в своей области, они столкнулись с дополнительными проблемами. В поэтическом произведении линг­вист обнаруживает структуры, сходство которых со структурами, вы­деляемыми этнологом в результате анализа мифов, поразительно»[212].

Обратим еще раз внимание на название статьи Якобсона («Поэзия грамматики и грамматика поэзии»): в свете сказанного подтвержда­ется возможность существования грамматики поэзии. А если обоб­щить заложенный в этой идее принцип, то можно сказать, что допу­стимо использование грамматических (а шире - лингвистических) средств в изучении самых разных конкретных областей науки, по­скольку лингвистика и изучаемые ею языковые структуры дости­гают того же уровня обобщений, что и математика с исследуемыми ею математическими структурами.

Если оценить опыт применения грамматических средств к художественно-поэтическим текстам, т. е. того, чем конкретно и занимались т. н. «русские формалисты», то мы должны будем обратиться к тому, что называли в этот период поэтикой. Не случайно ранние структуралисты много рассуждали о по­этике, как теоретическом уровне исследования повествовательных тек­стов. Цв. Тодоров с дистанции 60-х гг. в статье под названием «Поэтика» пытается показать, какую принципиальную новизну внесла структу­ралистская поэтика в исследование художественных произведений, в отличие от господствовавшей ранее герменевтической традиции, которая полагалась главным образом на процедуру интерпретации. Он считает, что, в отличие от герменевтической интерпретации от­дельных произведений, теоретическая поэтика « воплощает од­новременно и „абстрактный" подход к литературе и подход „изнутри". Объектом структурной поэтики является не литературное произведе­ние само по себе: ее интересуют свойства того особого типа высказы­ваний, каким является литературный текст. Именно в этом смысле структурная поэтика интересуется уже не реальными, а возможны­ми литературными произведениями; иными словами, ее интересует то абстрактное свойство, которое является отличительным признаком литературного факта, - свойство литературности. В задачу исследо­ваний такого рода входит построение теории структуры и функ­ционирования литературного текста».1 В этом размышлении Тодорова о теоретической поэтике показано ее своеобразие на фоне тех способов изучения литературы, которые господствовали ранее. В конечном сче­те, изучение художественно-поэтических произведений сводится к ис­следованию непосредственно текстовой реальности - законам языка.

Вместе с тем, для языка литература, важнейшей составляющей ко­торой является поэзия, - это наиболее подходящая, адекватная приро­де языка среда обитания. Не случайно ранние стадии формирующегося человеческого сознания и, соответственно, языка получили название

мифопоэтического мышления.

Литература - подлинная языковая сти­хия. Есть основания прокомментировать первую половину названия статьи Якобсона («Поэзия грамматики и грамматика поэзии») таким образом, что наука (точнее, науки) о языке должна быть понята в не­котором более широком смысле, чем когда мы имеем дело только с грамматикой или лингвистикой в их строгом значении. Ведь, дей­ствительно, когда мы рассуждали о том, что для структуралистов все объекты исследования предстают как языковые структуры: не только художественно-поэтические произведения, но и мифы, религия, наука, мода, экономика, политика - в общем все то, на что падает взор гумани­тария, то становится понятным, что речь должна идти о какой-то осо­бой лингвистике. И рассуждения структуралистов на этот счет имеются. Так, Барт рассуждает о некоей «транслингвистике», которая была бы способна охватить объекты, единицами которых являются уже не фоне­мы, морфемы и семемы, а «более крупные языковые образования миф, рассказ, журнальная статья, либо предметы, созданные в рамках нашей цивилизации, в той мере, в какой мы о них говорим (в прессе, в рекламном описании, в интервью, беседе )»[213]. Он вводит также понятие «семиологии» для обозначения новой области гуманитарного знания, которая бы имела дело с миром, несущим в себе значения, - а это весь мир человеческой культуры, и имела бы возможность транс­формировать различные системы значений в языковые структуры. Но можно и не углубляться в конкретные замыслы Барта, поскольку мы знаем, что в первой половине ХХ столетия возникли различные отрасли знания, которые обращены не только к естественным языкам (предмету традиционной лингвистики), но к любым знаково-симво­лическим системам и всему тому, что так или иначе сводимо к ним. Тогда, наряду с лингвистикой, следует назвать семиотику со всеми ее подразделами (прагматику, семантику и синтактику) и разновидно­стями (зоосемиотика, техносемиотика, социосемиотика и др.), теорию информации, текстологию и многое другое. Нам здесь важно отметить, что структурализм как концепция и методология гуманитарных наук, в первую очередь, ориентирован на науки о языке, поскольку является онтологией языка со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Итак, есть все основания признать структуралистскую концепцию науки, которая мощно заявила о себе в первой половине ХХ в. Сво­еобразие ее в том, что при обращении к гуманитарным наукам, она смогла выработать методологию, раскрывающую специфику объектов гуманитарных исследований на теоретическом уровне.

Литература

1. Барт Р. От науки к литературе// Барт Р. Избранные работы: Семи­отика. Поэтика / пер. с фр.; сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова. М.: Прогресс, 1989. 616 с.

2. Барт Р. Структурализм как деятельность // Барт Р. Избранные рабо­ты: Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс, 1989. 616 с.

3. Барт Р. Основы семиологии// Структурализм: «за» и «против»: сбор­ник статей / пер. с англ., фр. и др. М.: Прогресс, 1975.469 с.

4. Бряник Н. В. Динамика структуралистской концепции науки: от «русских формалистов» к французским структуралистам-«шестидесят- никам» // Новые идеи в социокультурной динамике науки: Коллективная монография. Вып. 3. Екатеринбург: УрО РАН, 2005.402 с.

5. Бряник Н. В. Онтология структурализма // В поисках новой онтоло­гии: Сборник статей. Екатеринбург: Изд-во УрГУ, 2004. 272 с.

6. Бряник Н. В. Структуралистская концепция науки // История и фи­лософия науки и техники: Словарь для аспирантов и соискателей / науч. ред. Н. В. Бряник; отв. ред. О. Н. Томюк. Екатеринбург: Макс-Инфо, 2016. 328 с.

7. Делез Ж. По каким критериям узнают структурализм? // Ж. Делез. Марсель Пруст и знаки. СПб.: Алетейя, 1999. 189 с.

8. Крутоус В. П. Дискуссионные проблемы структурно-семиотических исследований в литературоведении и искусствознании // Структурализм: «за» и «против»: Сборник статей / пер. с англ., фр. и др. М.: Прогресс, 1975. 469 с.

9. Леви-Стросс К. Структура и форма: размышления об одной работе Владимира Проппа // Семиотика. М.: Радуга, 1983. 636 с.

10. Лотман Ю. М. Семиосфера. СПб.: Искусство-СПб, 2000. 704 с.

11. Мукаржовский Я. К чешскому переводу «Теории прозы» Шклов­ского» // Структурализм: «за» и «против»: Сборник статей / пер. с англ., фр. и др. М.: Прогресс, 1975. 469 с.

12. Пропп В. Я. Структурное и историческое изучение волшебной сказки // Семиотика. М.: Радуга, 1983. 636 с.

13. Пропп В. Я. Морфология волшебной сказки. М.: Лабиринт, 2001. 192 с.

14. Славиньский Я. К теории поэтического языка // Структурализм: «за» и «против»: Сборник статей / пер. с англ., фр. и др. М.: Прогресс, 1975. 469 с.

15. Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики / ред. Ш. Балли, А. Сеше ; пер. с фр. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1999. 432 с.

16. Табачникова С. В. Комментарий // М. Фуко. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет / пер. с фр. М.: Касталь, 1996. 448 с.

17. Тодоров Хр. Критика литературоведческих взглядов Р. Барта // Структурализм: «за» и «против»: Сборник статей / пер. с англ., фр. и др. М.: Прогресс, 1975.469 с.

18. Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуально­сти. Работы разных лет / пер. с фр. М.: Касталь, 1996. 448 с.

19. Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы / пер. с фр. М.: Ad Marginem, 1999. 479 c.

20. Шкловский В. О теории прозы. М.: Федерация, 1929. 265 с.

21. Якобсон Р., Леви-Стросс К. «Кошки» Шарля Бодлера // Структура­лизм: «за» и «против»: Сборник статей / пер. с англ., фр. и др. М.: Прогресс, 1975. 469 с.

22. Якобсон Р. Лингвистика и поэтика // Структурализм: «за» и «про­тив»: Сборник статей / пер. с англ., фр. и др. М.: Прогресс, 1975.469 с.

23. Якобсон Р. Поэзия грамматики и грамматика поэзии // Семиотика. М.: Радуга, 1983. 636 с.

УДК 30+304.9

<< | >>
Источник: На философских перекрестках: коллективная научная мо­нография [С. А. Азаренко, Д. В. Анкин, Е. В. Бакеева, Н. В. Бряник, Ю. Г. Ершов, В. Е. Кемеров, Т. С. Кузубова, В. О. Лобовиков] / Урал. федер. ун-т им. первого Президента России Б. Н. Ельцина, Урал. гум. ин-т, Департамент философии. - М.: Академический проект; Екате­ринбург: Деловая книга,2019. - 292 с.. 2019

Еще по теме Структурализм как онтология языка:

  1. Фиксация в словарях церковнославянского языка как критерий выявления славянизмов
  2. Церковнославяно-русская полисемия как отражение секулярной и сакрально-религиозной функций русского языка
  3. ПРИЛОЖЕНИЕ 2. Систематизированный перечень лексем, фиксированных в «Словаре поэтического языка П.А. Вяземского» и наличествующих в авторитетных словарях церковнославянского языка (церковнославяно-русские полисеманты)
  4. О методологических подходах к изучению языка поэзии П.А. Вяземского
  5. ПРИЛОЖЕНИЕ 1. Систематизированный перечень лексем с пометой «арх.», фиксированных в «Словаре поэтического языка П.А. Вяземского»
  6. ТИУНОВА Ольга Вячеславовна. ВЕРБАЛЬНАЯ МАНИФЕСТАЦИЯ МЕНТАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ДОМ ПО ДАННЫМ СЛОВАРЕЙ И ОБРАЩЕНИЯ К НОСИТЕЛЯМ ЯЗЫКА. АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Тверь 2019, 2019
  7. 7. Гражданское право как наука и как учебная дисциплина.
  8. Лексикографическая помета «арх.» как критерий выявления славянизмов
  9. 45. Деньги как объекты гражданских прав.
  10. Славянизмы как маркеры танатологических мотивов в поздней лирике П.А. Вяземского
  11. § 3. Банковская тайна как публично-правовой институт
  12. 48. Работы и услуги как объекты гражданских прав.
  13. 71. Вред как основание гражданско-правовой ответственности.
  14. 1.5. Семантика славянизмов как основание интерпретации религиозных мотивов
  15. 38. Акционерное общество как участник гражданских правоотношений.