<<
>>

СОБЫТИЯ В НАУКЕ, СОСТАВИВШИЕ ПРОБЛЕМНОЕ ПОЛЕ СТРУКТУРАЛИЗМА

На какие события в науке, которые, так или иначе, влияли на структу­ралистские новации, они обращают внимание?

Пропп, размышляя над тем, почему спустя десятилетия, его, каза­лось бы, очень конкретные исследования в области литературоведения (структурное изучение волшебной сказки) стали предметом широкого обсуждения, приходит к такому выводу: «В области точных наук были сделаны ошеломляющие открытия.

Эти открытия стали возможны благодаря применению новых точных и точнейших методов иссле­дования. Стремление к применению точных методов перекинулось и на гуманитарные науки. Появилась структурная и математическая лингвистика. За лингвистикой последовали и другие дисциплины. Одна из них - теоретическая поэтика. Тут оказалось, что прием форма­лизации и моделирования, возможность применения математических вычислений уже предвосхищены в этой книге, хотя в то время, когда она создавалась, не было того круга понятий и той терминологии, кото­рыми оперируют современные науки»[151]. И далее он дает очень глубокое философское по своей сути объяснение, каким образом ему удалось в соответствии со строгими критериями научности провести иссле­дование в одной из областей гуманитарного знания. Пропп пишет: «Венец всякой науки есть раскрытие закономерностей. Я увидел закон на очень скромном участке - на одном из видов народной сказки. Но мне показалось уже тогда, что раскрытие этого закона может иметь и более широкое значение. Сам термин „морфология" (напомню, на­звание пропповского исследования, о котором идет речь - „Морфоло­

гия сказки". - Н. Б.)заимствован у Гете, который под этим загла­вием объединил труды по ботанике и остеологии. За этим термином у Гете раскрывается перспектива в распознании закономерностей, которые пронизывают природу вообще. Эти труды можно усиленно рекомендовать структуралистам. Гете, вооруженный методом точных сравнений в области естествознания, видит сквозь единич­ное - пронизывающее всю природу, великое общее и целое.

об­ласть природы и область человеческого творчества не разъединены. Есть нечто, что объединяет их, есть какие-то общие для них законы, которые могут быть изучены сходными методами. Мысль эта, смутно вырисовывающаяся тогда, в настоящее время лежит в основе поисков точных методов в области гуманитарных наук Здесь одна из при­чин, почему структуралисты меня поддержали»[152].

Итак, в поле зрения Проппа гуманитарные науки конца XIX - нача­ла ХХ столетия. Он обнаруживает в них радикальные изменения, суть которых, по его мнению, связана с использованием методов, позволя­ющих обнаруживать в них законы того же уровня, которые присуще природе. Зафиксируем важный в его объяснении момент, а именно, что природа и человеческая деятельность имеют общие закономер­ности. Признание выхода «гуманитаристики» на уровень строгих критериев научности - это событие Пропп связывает, в том числе и с собственными исследованиями, а значит - со структуралистским подходом.

Пропп демонстрирует весьма неординарную оценку событий совре­менной ему науки. То же можно сказать и о французских «структура­листах-шестидесятниках». Возможно, оригинальность структуралист­ских оценок событий в современной им науке проистекает из-за того, что все они по преимуществу являлись гуманитариями (литературо­ведами, лингвистами, искусствоведами, этнографами, культурологами и пр.). И это, как мне кажется, позволяло им дистанцироваться от сно­бистского высокомерия естественников, которые нередко отождест­вляют науку только с их собственной отраслью знания (математиче­ским естествознанием) и на этом основании все остальное оценивают как недотянувшее до науки.

Возьмем, к примеру, Барта. Входя в гуманитарную науку через лите­ратуру, он не склонен так просто «сдаваться» ей (науке). Больше того, он находит аргументы для того, чтобы показать наличие определенного превосходства литературы. Он утверждает, что «литература облада­ет всеми вторичными признаками, то есть всеми не определяющими

атрибутами науки.

Содержание у нее то же, что и у науки: нет, без сомне­ния, ни одной научной материи, которой не касалась когда-то мировая литература»1, а также считает, что «все нынешние открытия гумани­тарных наук, будь то социология, психология, психиатрия, лингви­стика и т. д., были известны литературе всегда»[153][154]. Не будем полеми - зировать с этими совсем не бесспорными утверждениями структура­листа - нам важнее уловить в них логику, чтобы зафиксировать его позицию.

Ситуация такова, считает он, что гуманитарные науки, выступая от лица целостной науки, теснят и ущемляют права литературы, об­виняя ее в отсутствии реализма и недостатке гуманности. Но вместе с тем, по мнению Барта, сами гуманитарные науки обладают серьезным дефектом: для любой науки язык является всего лишь инструментом и орудием, при этом отсекается все то, что придает языку его живи­тельные силы. Ведь он должен быть строгим, однозначным, точным, чтобы в качестве метаязыка исследовать языки-объекты. Низведя язык до «рабского» положения (орудийного, инструментального), гуманитарные науки не способны проникнуть в разные составляю­щие культуры, поскольку все многообразие культуры манифестирует себя именно через язык, но не препарированный с помощью метая­зыка язык-объект, а такой, каким его знает литература, - живущим естественно и полноценно. Вот поэтому нынешнее положение гума­нитарных наук, считает Барт, совершенно неудовлетворительно, оно оправдывается только неопозитивистами, которые и стали экспертами по созданию строгого языка науки. Гуманитарные науки должны быть трансформированы так, что «наука станет литературой в той же мере, в какой литература уже есть и всегда была наукой»[155].

Барт достаточно масштабно оценивает события, происходящие в науке: «Изменить самосознание, структуру и цели научного дис­курса - такова, возможно, задача современности»[156]. И в этом собы­тийном ряду особая роль им отводится структурализму: «При этом непосредственным возмутителем спокойствия вполне мог бы высту­пить структурализм: только он, остро осознавая языковую природу произведений культуры, способен ныне к пересмотру языкового ста­туса науки.

Избрав своим предметом язык - все возможные языки, - он вскоре осознал себя как метаязык всей нашей культуры; пора, однако,

пойти дальше, ибо разграничение языка-объекта и соответствующего ему метаязыка в конечном счете все еще зависит от отеческого авто­ритета науки, существующей якобы вообще вне языка. Перед структу­ралистским дискурсом встает задача сделаться полностью единосущ­ным своему объекту»[157]. Сделаться единосущным со своим объектом, как раз и означает принятие наукой литературного отношения к язы­ку, тем самым наука смогла бы снять с себя «иллюзорную привилегию» перед литературой - быть судьей в вопросах объективности и истины.

Бесспорно, перед нами предстает весьма оригинальная позиция. При всей ее экстравагантности, она обращена к неким глубинным со­бытиям в науке. В этом контексте станет более понятной еще одна, по-видимому, общая для французских структуралистов характеристи­ка особенностей современной им науки.

В поле их зрения социальность науки. В таком понимании науки они, с одной стороны, близки марксистскому подходу самим фактом этого признания, а с другой - в том, как они понимают социальность, структурализм расходится с марксизмом. Если марксизм исследует социальность как сущностный признак науки и заявляет ее социаль­но-классовый характер, то структуралисты, скорее, настаивают на соци­альной ангажированности науки. Попытаемся прояснить данный тезис.

У того же Барта мы находим достаточно «мягкое» обоснование социального статуса новейшей науки. Он пишет: «Во французских университетах имеется официальный перечень традиционно пре­подаваемых социальных и гуманитарных наук, который определяет дипломные специальности выпускников, - вы можете быть доктор­ом эстетики, психологии, социологии, но не геральдики, семантики или виктимологии. Таким образом, природа человеческого знания непосредственно определяется социальными институтами, которые навязывают нам свои способы членения и классификации Дру­гими словами, определяющим для науки (под этим словом здесь подразумевается совокупность социальных и гуманитарных наук) яв­ляется не особое содержание (его границы зачастую неопределенны и подвижны), не особый метод (в разных науках он разный: что обще­го между исторической наукой и экспериментальной психологией?), не особые моральные принципы (серьезность и строгость свойственны не только науке), не особый способ коммуникации (научные знания излагаются в книгах, как и все прочее) - но исключительно ее особый статус, то есть ее социальный признак: ведению науки подлежат все те данные, которые общество считает достойными сообщения. Одним

словом, наука - это то, что преподается»[158].

Хотя в цитированном отрыв­ке речь идет о социально-гуманитарных науках, которые в открытую стоят на страже общественных интересов (или каких-то социальных групп) и нередко именно под них подстраивают «объективность» сво­их исследований, тем не менее, не будет ошибкой распространить эту зависимость на науку в целом. Ведь границы между социально-гума­нитарными и естественными науками достаточно подвижны, в совре­менной науке эти подсистемы науки взаимопроникаемы, к тому же все те сомнения, которые Барт высказывает в отношении отличитель­ных признаков социально-гуманитарных наук, в определенной мере применимы и к другим областям научного знания (естествознанию, техническим наукам и др.).

Фуко еще более жестко проговаривает социальную зависимость науки, которую уже напрямую можно понимать как социальную ан­гажированность науки, которая становится совершенно очевидной с конца ХІХ столетия. В цикле своих исторических исследований - по истории безумия, рождения тюрьмы, рождения клиники, по истории науки и др. - он приходит к выводу, что наука все больше срастается с властными структурами, ее целью становится не достижение исти­ны, а обслуживание политических заказов. Именно в этом контексте он вводит принципиально важную для него тему «власть-знание» и на конкретном материале по-философски проговаривает ее.

В подтверждение сказанного процитируем Фуко, где он описывает процесс сращивания власти и науки при формировании науки о сексе (scientia sexualis) (это название целого раздела его работы «Воля к зна­нию»). Раскрывая в данном конкретном случае сложнейший механизм сращивания, он пишет: «.до Фрейда, дискурс о сексе - дискурс ученых и теоретиков - никогда не прекращал скрывать то, о чем он го­ворил. И самый факт, что притязали говорить о нем с очищенной и нейтральной точки зрения науки, является весьма показательным. Это действительно была наука, построенная на умолчаниях, посколь­ку, обнаруживала свою неспособность или нежелание говорить о сексе как таковом, эта наука требовала для себя и других властных пол­номочий; она оправдывала различные формы государственного расизма.

Она обосновывала расизм как «истину». Неоспоримо: научный дискурс о сексе, который строили в XIX веке, был пронизан. отказом видеть и слышать; Наша цивилизация,.несомненно, единственная цивилизация, которая практикует своего рода scientia sexualis.Или, скорее, единственная цивилизация, которая для того, что­

бы говорить истину о сексе, развернула на протяжении столетий про­цедуры, упорядоченные главным образом особой формой власти-зна­ния Это был момент, когда. складывается эта невероятная вещь: наука-признание, - наука, которая опирается на ритуалы признания и на его содержания, наука, которая предполагает это многообразное и настойчивое вымогательство и которая в качестве своего объекта берет это не допускающее признания признаваемое»1.

При всей сложности используемых философом понятий из-за их не­ожиданной новизны, мысль его достаточно прозрачна: научно-меди­цинские знания о сексе формировались под прямым давлением власт­ных установок, т. е. наука о сексе такова, какой ее хотела видеть власть.

Аналогичные события, по его мнению, происходили и в юриди­ческих науках. В своем произведении, связанном с этой тематикой, Фуко показывает, как постепенно основанием уголовного правосудия становится наука, а власть осознает необходимость опоры на знания. Он исследует, как еще с конца ХУШ в. формируется новая «экономия власти наказывать» - это экономия власти-знания, представленная особым «научно-юридическим комплексом», когда «знание, методы, „научные" дискурсы. постепенно переплетаются с практикой власти наказывать»[159][160]. Исследование процесса сращивания научного дискурса с дискурсом власти он ставит себе в качестве главной задачи в данном произведении. Он пишет: «цель этой книги (имеется в виду его книга „Надзирать и наказывать". - Н. Б.) - сравнительная история современ­ной души и новой власти судить, генеалогия нынешнего научно-судеб­ного единства >[161](курсив мой. - Н. Б.).

Научно-юридический комплекс, scientia sexualis и им подобные об­разования, выходящие за границы только социально-гуманитарного знания, - все эти новации новейшей истории отражают такие события, происходившие в науке, которые по своей направленности прямо про­тивоположны установке классической науки - быть беспристрастной, внеценностной, дистанцированной от социально-политических инте­ресов, ориентированной только на объективную истину.

В понимании социальности науки очевидно, что структурализм - это именно философское представление науки. На примере трактовки структуралистами данного вопроса хорошо видно своеобразие их фи­лософичности: их философствование напрямую вырастает из самой науки.

По вопросу о том, что собой представляет философия науки для структуралистов, репрезентативный пример мы имеем в творче­стве Проппа. На определенном этапе своих исследований он приходит к выводу о неизбежности выхода на философский уровень рассмо­трения интересующих его проблем и очень искренне делает призна­ние по этому поводу. Вот о чем он пишет: «Проф. Леви-Стросс имеет передо мной одно весьма существенное преимущество: он философ. Я же эмпирик, притом эмпирик неподкупный, который прежде всего пристально всматривается в факты и изучает их скрупулезно и мето­дически, проверяя свои предпосылки и оглядываясь на каждый шаг рассуждений. Эмпирические науки тоже бывают разные. В неко­торых случаях эмпирик вынужден довольствоваться описанием, в особенности если предметом изучения служит единичный факт Но если описываются и изучаются ряды фактов и их связи, опи­сание их перерастает в раскрытие явления, и раскрытие такого феномена обладает уже не только частным интересом, но располагает к философским размышлениям. Эти размышления были и у меня Там, где чистый эмпирик видит разрозненные факты, эмпирик-фило­соф усматривает отражение закона»[162]. Эти рассуждения Проппа взяты из его полемики с Леви-Строссом. Значимо в данном признании то, что Пропп последовательного структуралиста Леви-Стросса (являюще­го своим творчеством посредническое звено между ранним и поздним структурализмом) безоговорочно причисляет к философам.

Настаивая на том, что структуралистская концепция науки - это все-таки философский уровень рассмотрения проблем науки, мы должны при этом осознавать, что это особая философия, которая далека от ме­тафизических способов философствования и тех ее разновидностей, которые вырастают собственно из самой философии. Те, кто настроен на волну только этих разновидностей философии, будут отстаивать нефилософский характер структуралистских построений. Сошлюсь на аргументы сторонников подобной позиции. У одного из них мы находим рассуждения такого рода: «Вопросы о сущности поэтического творчества, о духе поэзии, ее магическом действии - эти и подоб­ные им вопросы становятся все больше анахронизмом в современной теории литературы Это означает отказ от вопросов о „сущности" поэзии и сосредоточение внимания исследователя на „способе ее су­ществования" в мире продуктов культуры. Другими словами, место прежней теории (или философии) поэзии занимает теория поэтиче­ского языка. Упомянутый процесс начался примерно полвека на­

зад, когда ясно обозначился интерес к литературному произведению, прежде всего, как к факту языка. Разработанная русскими формалиста­ми концепция литературы как искусства слова отличалась ярко выра­женной антиметафизической направленностью. Работы формалистов открыли современный „нефилософский" этап изучения поэзии»1. Я ду­маю, комментарии излишни: посылки данной точки зрения известны, ну а контраргументы мы, по сути, уже выразили, главным образом, продемонстрировав философское решение структуралистами вопроса о социальности науки.

3.

<< | >>
Источник: На философских перекрестках: коллективная научная мо­нография [С. А. Азаренко, Д. В. Анкин, Е. В. Бакеева, Н. В. Бряник, Ю. Г. Ершов, В. Е. Кемеров, Т. С. Кузубова, В. О. Лобовиков] / Урал. федер. ун-т им. первого Президента России Б. Н. Ельцина, Урал. гум. ин-т, Департамент философии. - М.: Академический проект; Екате­ринбург: Деловая книга,2019. - 292 с.. 2019

Еще по теме СОБЫТИЯ В НАУКЕ, СОСТАВИВШИЕ ПРОБЛЕМНОЕ ПОЛЕ СТРУКТУРАЛИЗМА:

  1. Анализ химического состава материала труб исследуемых трубопроводов
  2. Формирование состава и структуры в свинцово-кислотном источнике тока
  3. Металлографические исследования, результаты измерения твердости и химиче­ского состава основного металла и сварных соединений труб
  4. ГЛАВА 3. ВЗАИМОСВЯЗИ СОСТАВОВ, СТРУКТУР С ДЕЙСТВУЮ­ЩИМИ В ИСТОЧНИКАХ ТОКА ФИЗИКО-ХИМИЧЕСКИМИ МЕХА­НИЗМАМИ ТОКООБРАЗОВАНИЯ
  5. На философских перекрестках: коллективная научная мо­нография [С. А. Азаренко, Д. В. Анкин, Е. В. Бакеева, Н. В. Бряник, Ю. Г. Ершов, В. Е. Кемеров, Т. С. Кузубова, В. О. Лобовиков] / Урал. федер. ун-т им. первого Президента России Б. Н. Ельцина, Урал. гум. ин-т, Департамент философии. - М.: Академический проект; Екате­ринбург: Деловая книга,2019. - 292 с., 2019
  6. 12. Юридические факты как основания гражданских правоотношений. Основания классифицирования, виды.
  7. Введение
  8. 63. Понятие и правовая природа сроков в гражданском праве.
  9. Роль наноразмерных структурных изменений
  10. § 2 Соотношение права па судебную защиту со смежными правовыми кате­гориями
  11. 66. Приостановление и перерыв исковой давности.
  12. 15.1. Содержание производства по делам об административных правонарушениях