<<
>>

Национальная идея как генератор утопий

Исторический опыт крупномасштабных реформ в расколотых обще­ствах позволяет сформулировать некоторую закономерность. На ран­них этапах реформ их творцам и идеологам присущ идеологический утопизм предлагаемых обществу программ преобразований.

Проходит совсем немного времени и в тягостном недоумении мыслящая часть общества пытается понять причины морока, охватившего их, причины непонимания обреченности таких реформ на неудачу с самого начала.

При этом утопизм в равной мере присущ как правящей политической группировке, так и оппозиции разного толка.

Запрос на универсальные метафизические ценности, как показы­вает социальная и политическая история, свидетельствует, что обще­ство и его элита не избавились от утопичного мышления. Рухнувшие утопии не сопровождаются внятным рационально-критическим ана­лизом причин их былого успеха и неизбежного провала. Вместо них появляются новые утопии, удовлетворяющие спрос со стороны масс, обосновываемые интеллигенцией и подхватываемые властолюбивыми политиками.

Становление постсовременного общества сопряжено с радикальной трансформацией социальных практик, разрушающих прежние ценно­сти, нормы и институты. Ускорение темпа и ритма социальной жизни, усложнение общественных отношений проблематизируют освоение новой социальной реальности - самоидентификацию индивида и об­щества. Эта проблематизация происходит как на уровне философской рефлексии, так и на уровне обыденного, повседневного сознания. Си­туация в российском обществе осложняется его смешанным характе­ром - смесью типов идентичности, генетически принадлежащим раз­личным историческим эпохам, в том числе - промежуточной природы.

В психоанализе идентичность рассматривается как сумма бессозна­тельных и осознаваемых психических реакций, выступающих спосо­бом адаптации к реальности, включающих в себя обретение идентич­ности через отношение к значимому «Другому».

«Другой» - условное обозначение объекта, по мере которого создается модель взаимодей­ствия с другими культурами, позволяющее нации (народу, государству), несмотря на все перипетии, оставаться самотождественными в разных ситуациях. «Другой» необходим для обретения идентичности как ин­дивидуализирующего начала, выражающего самопрезентацию себя в мире неповторимым, уникальным способом. Самотождественность достигается через осознание собственного единства в различные мо­менты своей истории, через историческую память.

Затягивание назревших в обществе перемен приводит к окостене­нию сложившихся культурных форм, потере ими способности к эво­люционным изменениям. Заимствования извне в этом случае новых институтов и ценностей, которые ранее могли бы оказаться творче- ски-конструктивными, в застойном социокультурном контексте ста­новятся разрушительными.

Лишенные своего первичного смысла и предназначения, в неор­ганичной среде они ведут к хаосу и деструкции. Своеобразие русской

духовной культуры, пронизанной мессианизмом, религиозным и со­циальным утопизмом, в силу ее архаичности оборачивается безудерж­ным нигилизмом по отношению к модернизированным ценностям. Наивное самодовольство дикарского сознания принимает высокую мировую оценку русского балета за его безусловное превосходство, тогда как восхищаются законсервированными образцами классиче­ского танца; презентация русской философии в художественной форме (говорящей образами и картинами) как преодоление рационализма западной философии на деле ведет к дальнейшему отставанию от стан­дартов академической философии.

Коммунистическая утопия сменилась утопией либеральной, поро­див с неизбежностью кризис доверия к либерально-демократическим принципам. Либеральная утопия терпит очередной и закономерный крах. Основы российской цивилизации по-прежнему традиционны: ментальность россиян остается патерналистской, они возлагают на­дежды на решение всех проблем (больших и малых) на абсолютную авторитарную власть первого всемогущественного лица.

Не соглашусь с распространенной точкой зрения (которой сам в свое время отдал дань), относительно образования вакуума идео­логии и веры в пореформенном российском обществе. Краткий миг растерянности и сумятицы умов после краха предыдущей монолит­ной идеологии достаточно быстро привел к заполнению духовного пространства многообразием идеологических ориентаций, ранее на­ходившихся под спудом, полузапретных или вообще уголовно нака­зуемых. Как правило, не имея прочных социальных оснований, они имеют вторичный, реставрационный, архаичный или заимствованный характер, становясь новыми утопиями. Преобладание традиционности в самом обществе обусловливает ведущую позицию реставрационных утопий: коммунистической и национально - патриотической. Такого рода повторы отчасти объясняются периферийным, по Тойнби, харак­тером русской цивилизации. Не отменяя ее своеобразия, он проявля­ется в отсутствии оригинальных, независимых от духовного наследия предшествующих цивилизаций основополагающих идей.

Другая закономерная черта периферийной по своему происхожде­нию цивилизации - минимизация культурного слоя, качественно со­ответствующего задачам цивилизационного строительства. Предельно интенсифицируя его использование в целях самосохранения, подобная цивилизация не способна органически переработать цивилизацион­ные заимствования, становясь промежуточной и расколотой. Презри­тельное отношение к социально-гуманитарной интеллигенции и ее

делу со стороны власти оборачивается закономерной духовной и ин­теллектуальной деградацией. Вследствие этого общество становится подверженным периодическим распадам, создающим благоприятное поле возникновения ретроспективных утопий. К их числу можно отне­сти идеи: «Россия для русских» («малый империализм», Россия как эт­ноцентристское государство; «Белая идея», воспроизводящая прежде всего лозунг «единой и неделимой» России; «Красная идея», возвраща­ющая к СССР и «новой исторической общности людей»; «Евразийская» идея России как особого типа не западной цивилизации[259].

Традиционный вариант легитимации крайней степени социального неравенства - национал-патриотическая утопия. Эксплуатируя наци­ональные чувства, делая ставку на мощную авторитарную державу, мобилизующую общество с целью разрешения приоритетных внеш­них проблем, она убирает на периферию сознания классовые различия и социальную несправедливость. По своему содержанию национал - патриотические утопии могут приближать к пониманию действитель­ных национальных интересов; в крайнем, примитивном варианте главный источник кризиса они видят в злонамеренной политике внеш­них и служащих им внутренних врагов. Мобилизационная идеология национал-патриотического толка по этим причинам не интересуется экономическими (макро- и микро-) разработками - их научные реко­мендации в лучшем случае имеют сугубо риторический характер. На­целенность на решение всех реальных и мнимых проблем обществен­ного развития путем силового диктата уничтожает гражданское обще­ство и попирает права личности. Судьба авторитарно-репрессивного государства в современном мире укладывается в спектр вариантов от распада до изоляции с неопределенной исторической перспективой.

Традиционное воззрение на мир воспроизводит логику манихей­ского противопоставления бинарных оппозиций: «мы - они», Добро и Зло, Свет и Тьма. «Они», т. е. все те, кто не разделяют наши ценности, неразумны и враждебны, само их существование представляет угрозу. Такого рода менталитет играет значительную роль в идейной и по­литической самоизоляции страны и государства, является условием и фактором становления тоталитарного режима. Он же помогает усво­ению любой государственной лжи относительно «плохой, нечеловече­ской жизни там» и «преуспевания здесь».

По мере виртуализации реальности формирование и воспроизвод­ство власти в современном обществе все больше опирается на массо­

вые настроения и ожидания, на сложившиеся представления о власти. Поэтому и формальные полномочия власти, и сама реальность вла­ствования конструируется существующими символическими систе­мами языка, мифов, религии, науки, политики и т.

д. Типы социальной практики в своей действенности легитимируются силой массовой веры в них, «а власть над этой верой обусловливается господствующим поло­жением в разнообразных формах коммуникативного взаимодействия и обмена»[260]. То есть, социальные практики определяются ценностями и моделями, выражающими властный интерес.

Власть сегодня все более становиться властью над системами сим­волов, опосредующих отношения человека с внутренним и внешним миром. Цель символической власти состоит в безусловном охвате про­странства психики и постановке барьеров на пути какой-либо рефлек­сии относительно природы власти. Таким образом и происходит под­мена: за Русскую идею выдается официальный идеал традиционного российского общества, устаревший уже для времени своего появления, подменяющий позитивную программу созидания сугубо охранитель­ными функциями. Превращение такой идеи в «материальную силу» сулит обществу катастрофические последствия.

Архаичная трактовка Русской идеи в уваровско-николаевском духе ведет к абсолютизации державности, отнюдь не связанной со стремле­нием к сильному и эффективному государству. «Державное» сознание по-язычески обожествляет самодовлеющую силу государства, отчуж­денного от общества, рассматривающего людей как расходный мате­риал, но не в качестве цели служения для государства. Так и появляется лозунг патриотизма в качестве национальной - Русской идеи. Здравый смысл был бы озадачен подобной логикой - ввиду патриотизма других народов. Но идеология не нуждается в здравом смысле; она нацелена на превращение людей в беспрекословную, покорную массу, желатель­но испытывающую восторг от своих «духовных скреп».

Иные адепты И. А. Ильина вдохновенно обличают мировые силы зла, мечтающие об уничтожении России, но, цитируя его на каждом шагу, делают это крайне выборочно, пропуская «неудобные» места. В данном случае речь идет о собственном примечании И. А. Ильина к мысли, в которой говорится о необходимости зоркости, правдивости и гражданского мужества.

«Одним из соблазнов национализма являет­ся стремление оправдывать свой народ во всем и всегда, преувеличивая

его достоинства и сваливая всю ответственность за совершенное им на иные „вечно-злые" и „предательски-враждебные" силы. Никакое из­учение враждебных сил не может и не должно гасить в народе чувство ответственности и вины или освобождать его от трезво-критического самопознания: путь к обновлению ведет через покаяние, очищение и самовоспитание»1. Выступая за национально-патриотическую (ду­ховно-нравственную) трактовку Русской идеи, он в одной из своих ос­новополагающих работ предостерегает: «Любить свой народ и верить в него, верить в то, что он справится со всеми историческими испы­таниями, восстанет из крушения очистившимся и умудрившимся, - не значит закрывать себе глаза на его слабости, несовершенства, а мо­жет быть, и пороки. Принимать свой народ за воплощение полного и высшего совершенства на земле - было бы сущим тщеславием, боль­ным националистическим самомнением.

Настоящий патриот видит не только духовные пути своего народа, но и его соблазны, слабости и несовершенства. Любить свой народ - не значить льстить ему или утаивать от него его слабые стороны, но чест­но и мужественно выговаривать их и неустанно бороться с ними. Нацио­нальная гордость не должна вырождаться в тупое самомнение и плоское самодовольство, она не должна внушать народу манию величия»[261][262].

Аналогично, после гражданской войны, оценивая ситуацию в Со­ветской России, Н. А. Бердяев писал: «Слишком многие привыкли у нас относить на счет самодержавия все зло и тьму нашей жизни.., но этим только сбрасывали с себя русские люди бремя ответственности и приучали себя к безответственности»[263].

Между тем, именно феномен независимой и ответственной лично­сти стал важным результатом исторически первичной модернизации эпохи Нового времени и Просвещения. Кардинальное изменение спо­собов человеческой деятельности создало новую, по-иному структури­рованную личность, ставшую совокупностью самостоятельных, специ­ализированных ролей. Стремительное усложнение общественной, экономической, политической и духовной жизни, рост многообразной информации потребовали хорошо образованную личность, способную к критическому мышлению и адекватным оценкам на основе цельной светской картины мира и осознанных нравственных принципов.

В итоге многократно возросла гибкость и эффективность, содер­жания человеческой деятельности. Доминирующим типом стала «эко­

номическая» личность, освоившая ценности конкуренции, специали­зации, утилитаризма, прагматизма, рациональности. Вместе с этим появляется и новая проблема - утрата прежней целостности жизни патриархального общества и его индивидов. Возникла потребность в восстановлении синкретичного единства человека и общества, в воз­врате мира простых и ясных решений, ностальгически воспринимае­мых как «золотой век».

В «державной» интерпретации Русской идеи западному индиви­дуализму и автономии личности обычно противопоставляется собор­ность как неотъемлемое и крайне важное отличие русского народа. Но в русской соборной идее нет ничего оригинального, в сходной ситу­ации такой же ответ дают все традиционные культуры, подвергающие­ся радикальной модернизации. Социоцентричная система ценностей традиционного общества принимает исторический вызов «ереси» ин­дивидуализма и мобилизует на свою защиту все силы прежней куль­туры.

Соборное сознание синкретично, в нем отсутствует анализ, само­критика, они заменяются моральной оценкой. Становясь пережитком прошлого в условиях современности, соборность вырождается в псев­доколлективизм или круговую поруку. Она становится весомым факто­ром яростного сопротивления новым формам культуры и обществен­ных отношений - не принимает частной собственности, отстаивает новый трайбализм, боится самостоятельности, риска, личной ответ­ственности, решений, ломающих шаблоны и стереотипы. Преоблада­ние моделей поведения, отрицающих ценность человека как лично­сти, его право на свободу, развитие и проявление своих способностей; отрицание блага человека как критерия оценки социальных реформ, принципов равенства и справедливости как нормы отношений между людьми, выступают как негуманистическая стадность.

Содержание гуманизма становится определеннее, соотносясь с практиками антигуманизма - запретами на инновации свыше уста­новленных барьеров, сакрализацией обветшалых догм и идеалов, абсо­лютизацией прежнего опыта. В условиях сопротивления модернизации антигуманизм активизируется, подавляет очаги творчества, высокой культуры. Это борьба большинства с меньшинством, массы (толпы) с личностью, власти с инакомыслием, «врагами народа», с хозяйствен­ной и экономической инициативой, необычными видами новаций. В любом случае он обнаруживает себя подавлением человеческой ин­дивидуальности, маскируемого борьбой с мировым злом, и представ­ляет отказ от конструктивного Ответа на Вызовы истории.

Все вышесказанное позволяет сделать вывод: «Русская идея» в ее традиционном содержании и предназначении - это прежде все­го архаичный национальный миф, подобный таким же мифам других государств и народов на сходных стадиях общественного развития. Возникая и развиваясь по мере становления государственности, этот миф первоначально стихийно, позднее - усилиями идеологов (в самом широком смысле) рефлексивно выражает комплекс собственных пред­ставлений о своеобразии народа и его месте в Истории.

Возврат к одиозной формуле Русской идеи («православие - само­державие - народность») оживляет консервативный, в известных усло­виях переходящий в реакционный, потенциал общественного разви­тия. Превращаясь в господствующую идеологию, знаменитая «триада» оправдывает политику государственного изоляционизма, способствуя отставанию национальной культуры и стагнации экономики; будучи навязанной сверху, она лишает общество инициативы и предприим­чивости. Как пишет Н. С. Розов, формулируя парадокс державности, «смутное чувство надвигающейся опасности традиционно толкает Рос­сийскую власть и массовые настроения к возврату к политике держав­ности. Возврат к державности предполагает всемерное укрепление гра­ниц, изоляционизм, возрождение государственной идеологии (видимо, в форме некоего симбиоза коммунизма, имперства и православия)»[264]. Сам же парадокс состоит в том, что, направляя главные усилия на за­щиту территориальной целостности, Россия как раз ее и теряет, потому что испытывает хронический недостаток мобилизационных ресурсов, обладает неразвитой сетью внутренних коммуникаций, уязвимо ее геополитическое положение, требующее колоссальных материальных и финансовых затрат. Вхождение России в глобальную мировую эконо­мику обернулось ее «провинциализацией» - превращением в сырьевой придаток (нефть, газ, лес, металлы). Поэтому ностальгия по прошло - му - это консервативно утопический протест против разрушения преж­ней цельности повседневной жизни, краха ценностей, представляв­шихся неоспоримыми. Сущность этого протеста точно выражена оцен­кой П. А. Сапроновым воззрений русских «почвенников»: «С тоской и томлением коррелировала мечтательность, которая могла прино­сить плоды в художественных фантазиях, обращенных то ли назад, то ли в глубь и толщу, на самом же деле в неопределенное нечто како­го-то вымышленного идеально-гармонического в своей недостижимой и таинственной простоте существования. На интеллектуальном по­

прище романтической мечтательности соответствовало обращенное в будущее прожектерство, так же как и критика современности с пози­ций утерянного рая, оставшейся в прошлом гармонической жизни»1.

Е. Трубецкой, признаваясь в прежней увлеченности мессианиз­мом, писал: «Впоследствии я убедился, что в Новом Завете все народы, а не какой-либо один в отличие от других, призваны быть богоносцами; горделивая мечта о России как избранном народе Божием, явно про­тиворечащая определенным текстам Послания к Римлянам Апостола Павла, должна быть оставлена как не соответствующая духу Новоза­ветного Откровения»[265][266].

Далеко не для всех Священное Писание является непреложным авторитетом, но есть опыт, давний и современный, других народов, обладающих своей «Мечтой», необязательно «американской». Сегодня примером может служить Китай, демонстрирующий бурную динами­ку экономического и социального развития. Генеральный секретарь ЦК КПК Си Цзиньпин именно так - используя понятие «китайской меч­ты» - сформулировал задачу построения к столетней годовщине обра­зования КНР в 2049 г. современного, демократического и цивилизован­ного государства. Связав воедино жизнь и перспективы каждого ки­тайца и государства, Си Цзиньпинь придал «китайской мечте» вполне инструментальный характер, включив в ее содержание качественное образование, стабильную работу, надежное социальное обеспечение и высокий уровень здравоохранения, комфортные жилищные условия и здоровую окружающую среду, и т. п.[267] «Китайская мечта» и стала со­временной национальной идеей Китая, соединив свои традиции, «ки­тайский дух» с открытостью миру и достижениям разных цивилизаций. Иными словами, национальная идея, выступая концепцией и симво­лом конструктивного проекта преобразования и развития общества, содержит колоссальный потенциал мобилизации воли и энергии всех социальных слоев и общностей государства.

Мировой исторический опыт свидетельствует - решение жизненно важнейших для нации проблем - не поиск отвлеченно-возвышенной Идеи (или Мечты), а созидательный труд. Трудовая аскеза должна стать высшей духовной ценностью, разделяемой народом и властной элитой, и воплощаться в действующих, а не декларативных нормах, ценностях и институтах. «Не горделивое спасение мира, - писал Г. П. Федотов, -

а служение своему призванию, не „мессианство", а миссия, путь твор­ческого покаяния, трудовой трезвости, переоценка, перестройка всей жизни - вот путь России, наш общий путь»[268].

Литература

1. Ачкасов В. А. Россия как разрушающееся традиционное общество // Полис. 2001. № 3. С. 83-92.

2. Барабанов Е. В. Русская философия и кризис идентичности // Вопро­сы философии. 1991. № 8. С. 102-116.

3. Бердяев Н. А. Духи русской революции // Из глубины. М.: Правда,

1991. С. 259-281.

4. Булгаков С. Н. Апокалиптика и социализм. В 2 т. М.: Наука, 1993. Т. 2. 752 с.

5. Буров В. Китайский путь к «китайской мечте» // Литературная газе­та. 2013. 13-19 ноября. С. 9.

6. Гоголь Н. В. Мертвые души // Гоголь Н. В. Собрание сочинений в семи томах. М.: Художественная литература, 1967. Т. 5. 622 с.

7. Дьякова Е. Г. Российский образ власти и новое информационное пространство: к проблеме совместимости // Дискурс Пи. Научно-прак­тический альманах. Выпуск 2: Приключения разума в информационном обществе. Екатеринбург, 2002. С. 22-23.

8. Зубов А. Б. Сорок дней или сорок лет? // Преемственность и воз­рождение России. М.: Посев М, 2001. С. 87-114.

9. Ильин И. А. Путь духовного обновления // Ильин И. А. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Медиум, 1994. С. 75-304.

10. Ильин И. А. О русской идее // Ильин И. А. Собрание сочинений в 2 т. Т. 1. М.: Рарог, 1992. 616 с.

11. Кандыба В. М., Золин П. М. Реальная история России: традиции обороны и геополитики, истоки духовности. СПб.: Лань, 1997. 464 с.

12. Ковалев С. Права человека как национальная идея // Известия.

1998. 15 апр. С. 7.

13. Концепции историко-культурной самобытности Латинской Аме­рики. М.: Наука, 1978. 189 с.

14. Копалов В. И. Русская национальная идея: pro et contra // Вестник УрО РАН, 2004. № 1. С. 142-152.

15. Копалов В. И. Об опыте работы научного семинара «Русская идея» // Судьба России: прошлое, настоящее, будущее. Тезисы Всероссийской кон­ференции (Екатеринбург,17-19 ноября 1994 г.). Екатеринбург, 1995. С. 3-7.

16. Кочетков В. В. К вопросу о национальной русской идее: философ­ско-правовой подход // Государство и право. 2015. № 4. С. 13-19.

17. Красиков А. Возрождение религии и рождение демократии? // Конституционное Право: Восточноевропейское Обозрение. 2000. № 2 (31). С. 26-31.

18. Курашов В. И. «Русская идея»: философская и культурологическая точки зрения // Вестник Российского философского общества. 2006. № 3. С. 125-126.

19. Лосский Н. О. Условия абсолютного добра. М.: Политиздат, 1991. 368 с.

20. Малинин В. В. Отечественная философия истории в контексте Рус­скойидеи // Вестник Моск. ун-та. Серия 7. Философия. 1994. № 4. С. 3-8.

21. Мартьянов В. С. Трансформация символической власти в инфор­мационном обществе// Дискурс Пи. Научно-практический альманах. Вы­пуск 2: Приключения разума в информационном обществе. Екатеринбург, 2002. С. 29-30.

22. Национальная идея России. В 6 т. Т. 1. М.: Научный эксперт, 2012. 752 с.

23. Панарин А. Западники и евразийцы // Общественные наук и со­временность. 1993. № 6. С. 60-69.

24. Постзападная цивилизация. Либерализм: прошлое, настоящее, бу­дущее. М.: Новый фактор, 2002. 439 с.

25. Розов Н. С. Национальная идея как императив разума // Вопросы философии. 1997. № 10. С. 13-28.

26. Сабиров В. Ш. Русская идея спасения (Жизнь и смерть в русской философии). СПб.: Изд-во С. Петербургского университета,1995. 152 с.

27. Сапронов П. А. Русская философия. Опыт типологической характе­ристики. СПб.: Церковь и культура, 2000. 296 с.

28. Согрин В. В. Русская идея и Американская мечта (Размышления над сравнительно-цивилизационным исследованием Э. Я. Баталова) // ОНС. 2010. № 6. С. 115-123.

29. Соловьев В. С. Русская идея // Соловьев В. С. Сочинения в двух то­мах. Т. 2. М.: Правда, 1989. С. 219-246.

30. Сурков В. Долгое государство Путина // ideologs.com(Дата обраще­ния 12.02.19).

31. Тойнби Дж. Постижение истории. М.: Прогресс, 1991. 736 с.

32. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т. 2: Всемирно-исторические перспективы. М.: Мысль, 1998. 606 с.

33. Федотов Г. П. Национальное и вселенское // Федотов Г. П. О России и русской философской культуре. М.: Наука, 1990. С. 444-449.

34. Федотов Г. П. Создание элиты (Письма о русской культуре) // Судь­ба и грехи России. СПб.: София, 1992. С. 206-227.

УДК 101

<< | >>
Источник: На философских перекрестках: коллективная научная мо­нография [С. А. Азаренко, Д. В. Анкин, Е. В. Бакеева, Н. В. Бряник, Ю. Г. Ершов, В. Е. Кемеров, Т. С. Кузубова, В. О. Лобовиков] / Урал. федер. ун-т им. первого Президента России Б. Н. Ельцина, Урал. гум. ин-т, Департамент философии. - М.: Академический проект; Екате­ринбург: Деловая книга,2019. - 292 с.. 2019

Еще по теме Национальная идея как генератор утопий:

  1. КРАСНИКОВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ. Система национально-регионального управления в Российской империи (вторая половина XVII - начало XX вв.). ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени доктора юридических наук. Новосибирск - 2019, 2019
  2. Национальная платежная система России: проблемы и перспективы развития / Н.А. Савинская [и др.] ; под ред. д-ра экон. наук, проф. Н.А. Савинской, д-ра экон. наук, проф. Г.Н. Бело­глазовой. - СПб. : Изд-во СПбГУЭФ,2011. - 131 с., 2011
  3. 7. Гражданское право как наука и как учебная дисциплина.
  4. 45. Деньги как объекты гражданских прав.
  5. § 3. Банковская тайна как публично-правовой институт
  6. 48. Работы и услуги как объекты гражданских прав.
  7. 71. Вред как основание гражданско-правовой ответственности.
  8. Лексикографическая помета «арх.» как критерий выявления славянизмов
  9. 1.5. Семантика славянизмов как основание интерпретации религиозных мотивов
  10. 38. Акционерное общество как участник гражданских правоотношений.
  11. 47. Нематериальные блага как объекты гражданских прав.
  12. 72. Вина как условие наступления гражданско-правовой ответственности.
  13. Фиксация в словарях церковнославянского языка как критерий выявления славянизмов
  14. Глава I. Банковская тайна как объект правовых отношений
  15. 23. Юридические лица как субъекты гражданского права: понятие и признаки.
  16. Славянизмы как маркеры танатологических мотивов в поздней лирике П.А. Вяземского