<<
>>

III ТОПОЛОГИЯ РОССИИ

Шпенглер и Хайдеггер:

истоки социально-топологической методологии

О. Шпенглер был едва ли не первым мыслителем, кто взглянул на культуру через призму топологии временного события, вопреки линейным концепциям истории (Древний мир - Средние века - Но­вое время).

Следуя И. В. Гёте, он рассматривает мир в становлении, жизненно существующим не просто во времени, но самим временем. «Собственная, поступательная, постоянно осуществляющаяся жизнь, поскольку человек бодрствует, выявляется в его бодрствовании именно элементом становления - этот факт называется настоящим, - и, как и всякое становление, она обладает таинственным признаком направ­ления, которое человек во всех развитых языках пытался умственно заклясть и - тщетно - объяснить словом время и связанными с ним проблемами. Отсюда вытекает глубокая связь ставшего (оцепенения) со смертью»1. В этом обнаруживается начало высшего мышления, которое прежде всего есть мысль о смерти. «Каждая религия, каждое природопознание, каждая философия, - пишет Шпенглер, - проистека­ют из этого пункта. Каждая большая символика приноравливает свой язык форм к культу мертвых, форме погребения, украшению гробниц. Египетский стиль начинается с надгробных храмов фараонов, антич­ный - с геометрического украшения погребальных урн, арабский - с катакомб и саркофагов, западный - с собора, в котором ежедневно под руками священника повторяется смерть Иисуса. Из раннего страха возникает также всякого рода историческое ощущение. У животного есть только будущее, человек знает и прошлое. Оттого каждая новая культура пробуждается вместе с неким новым „мировоззрением", т. е. внезапным взглядом на смерть как на тайну увиденного мира»[30][31].

Шпенглер обратился ко множественности культур, обнаруживая их символическую связь с пространственностью, в которой и через которую они ищут самоосуществление.

Правда, при этом ему не уда­лось избежать некоторых прямолинейных и ошибочных заключений по поводу специфики той или иной культуры. Однако главное им было схвачено. Он писал: «Вместо безрадостной картины линеарной все­мирной истории, поддерживать которую можно лишь закрывая глаза на подавляющую груду фактов, я вижу настоящий спектакль множества мощных культур, с первозданной силой расцветающих из лона мате­ринского ландшафта, к которому каждая из них строго привязана всем ходом своего существования, чеканящих каждая на своём материале - человечестве - собственную форму и имеющих каждая собственную идею, собственные страсти, собственную жизнь, воления, чувствова­ния, собственную смерть»1.

Каждая культура, по Шпенглеру, обладает своими возможностями выражения, то есть своим культурным языком. Культуры обладают от­личными друг от друга пластикой, живописью, музыкой, математикой, физикой, но каждая культура у него с ограниченной продолжительно­стью жизни, и каждая в самой себе замкнута. Предваряя постструк­туралистов, он писал: «Я ещё не встречал никого, кто принимал бы всерьёз изучение морфологического сродства, внутренне связующего язык форм всех культурных сфер, кто, не ограничиваясь областью по­литических фактов, обстоятельно изучил бы последние и глубочайшие математические идеи греков, арабов, индусов, западноевропейцев, смысл их раненного орнамента, их архитектурные, метафизические, драматические, лирические первоформы, полноту и направления их великих искусств, частности их художественной техники и выбора материала, не говоря уже об осознании решающего значения всех этих факторов для проблемы форм истории»[32][33]. При этом каждая культура завершает своё существование цивилизацией. В цивилизации он ви­дел завершение развития культуры, превращение в ней становления в ставшее, развитие в оцепенение, деревни с душевным детством в ум­ственную старость окаменяющего мирового города[34]. Ему прозорливо увиделось, что вместо разнообразного мира начнёт возникать город, как некая точка, в которой сосредоточится вся жизнь далёких стран, между тем как оставшаяся часть начнёт отсыхать; вместо являющего многообразия форм, сросшихся с землей людей, появится новый ко­

чевник, обитатель большого города, паразит, оторванный от традиций человек фактов, нерелигиозный, интеллигентный, бесплодный, глу­боко равнодушный к крестьянству, делающий шаг к неорганическому миру.

Подобно В. Дильтею и Г. Риккерту, Шпенглер выступит за различие подходов «идиографического» в истории и «номотетического» в изуче­нии природы. В этой связи Шпенглер предлагал: «.вместо того, чтобы в этом случае, где проблема судьбы выступает как доподлинная пробле­ма истории (или, что то же, проблема времени), со всей серьёзностью делать ставку на научно урегулированную физиогномику и отыскивать ответ на вопрос о действующей здесь необходимости совершенного иного рода, не имеющей ничего общего с каузальностью. Уже одно то, что каждое явление предлагает некую метафизическую загадку самим фактом своей расположенности в никогда не безразличном к нему кон­тексту времени, что, ко всему прочему, приходится спрашивать себя, какая еще живая взаимосвязь, наряду с неорганически-законоприрод- ной, существует в картине мира - будучи, конечно же, излучением всего человека, а не только, как полагал Кант, познающего, - что явление представляет собой не только факт в призме рассудка, но и выражение душевного, не только объект, но и символ, и притом от высочайших религиозных и художественных творений до мелочей повседневной жизни, - это было в философском смысле чем-то новым»1.

Шпенглер особенно подчеркивает, что обязан Ф. Ницше поста­новкой вопросов и его прозрениям, из которых он сделал своего рода «обозрение»[35][36]. Он мало расшифровывает, что конкретно имеется в виду, но представляется, что он прежде всего заимствует некоторые элемен­ты генеалогического метода. Генеалогия Ницше в философии истории предлагала неклассический способ осмысления социально-культур­ных явлений, его особенностью явилось отрицание их неизменности, а также всеобщего основания происхождения. Генеалогия предлагала конкретное описание множества причин их возникновения, которые включали в себя определенные условия и реальные проявления чело­веческой телесности. Что по-своему и было воспринято Шпенглером. Обращение к ландшафтному основанию человеческого существования требовало изображение человека в онтологически чувственно-теле­сной полноте.

Шпенглер пишет: «Готические соборы и дорические хра­мы суть окаменевшая математика. Конечно, именно Пифагор впервые

научно осмыслил античное число как принцип миропорядка осязае­мых вещей, как меру или величину. Но именно тогда же оно получи­ло своё выражение и как прекрасное утроение чувственно-телесных единств через строгий канон статуи и дорический ордер»1. Можно со­гласиться с тем, что в Античности под числом понималась величина самого тела (а не отношения между телами, как у современного чело­века). Однако трудно согласиться, что тела эти, воплощенные в ста­туи и архитектуру, лишены жизни. Шпенглер же настаивает: «Чистые числа, сущность которых египтяне с присущей им глубокой робостью перед тайной как бы таили в кубическом стиле своей ранней архитек­туры, были и для эллинов ключом к смыслу ставшего, застывшего и, следовательно, преходящего. Каменная постройка и научная система отрицают жизнь»[37][38].

Обратимся к личным впечатлениям от древнегреческого искусства. Я долгое время заглядывал в Греческий Зал Пушкинского музея в Мо­скве. Притягивала какая-то неизъяснимая энергия, которой заряжена древнегреческая скульптура. Особенно это бросалось в глаза в кон­трасте со статичной, чуть ли не безжизненной римской скульптурой. Римлян интересовал портрет, их мало занимала жизнь тела. Греки же запечатлевали тело в некоем едином порыве. И каждый раз в аннота­ции к скульптуре в Пушкинском музее я читал, что это слепок, а под­линник находится в музее Афинского акрополя. Это побудило меня в какой-то момент отправиться в Афины. И там увиделось, что в гре­ческой скульптуре движение обнаруживается во всех точках тела. Даже лишенные каких-либо частей тела, скульптуры источали невероятную динамику жизни! Вот, например, статуя Ники - богини победы - без го­ловы и без рук, а сколько жизни! Камень словно пылает огнём! В музее Афинского акрополя можно увидеть настоящих кариатид (не копии). Они заряжены такой силой движения, что, глядя на них, возникает ощущение - хлопни в ладоши и они замаршируют.

Я это ощутил всем своим телом, когда поднялся на второй этаж музея и зашёл в зал ка­риатид. Меня чуть было не снесло этой энергией движения! Потом я долго кружил вокруг акрополя с Парфеноном и театром у его подно­жия, где ты оказываешься захваченным подвижным переходом от го­ристого ландшафта к архитектурному сооружению на его вершине и обратно возвращением назад к его подножию.

Нельзя сказать, что Шпенглер совсем не чувствителен к динамике, скрытой в античной архитектуре. Описывая организацию античного храма, он обращает внимание на детали, которые, как нам представля­ется, подрывают его собственное видение греческого храма в качестве чего-то застывшего. «Государство - это тело, - отмечает он, - являю­щееся совокупностью всех тел граждан; право знает только телесные лица и телесные поступки. И наконец, своё наиболее яркое выражение это чувство находит в каменном теле античного храма. Лишенный окон интерьер тщательно скрывается расположением колон; вовне же нет ни одной прямой линии. Все ступени имеют едва заметную волни­стость снаружи, и притом каждая в различной степени. Фронтон, конь­ковый брус, боковые стороны очерчены расплывчатыми контурами. Каждой колонне присуща легкая выпуклость; среди них нет ни одной, которая стояла бы совершенно вертикально и на одинаковом рассто­янии от ближайшей. Но выпуклость, наклон и расстояние изменяются от выступов до середины боковых сторон в тщательно выдержанной пропорции. Таким образом все тело получает вид чего-то таинственно кружащегося вокруг какого-то средоточия. Изгибы настолько утончен- ны, что глаз до определенного момента не видит их, а только чувствует. Но как раз этим устраняется направление глубины. Готический стиль стремится, дорический вибрирует. Интерьер собора исполински взмы­вает вверх и в дали; храм расположен в величественном спокойствии»[39].

Топологическая методология М. Хайдеггера позволяет более кор­ректно во временной терминологии говорить о порождении куль­турной пространственности и места человека в ней.

Так, Хайдеггер отмечал, как «собирающе» действует на ландшафт архитектурные сооружения или инженерные строения. Например, такое строение как мост действует на речное русло, когда берега только и возникают в качестве берегов в момент, когда через них оказывается перекинут мост. Мост притягивает к реке вместе с берегами просторы ландшафта, который лежит за ними. Он приводит в соседство друг с другом по­ток воды, берега и землю. Мост собирает вокруг речного потока зем­лю в ландшафт. Но подобное собирание производили и храмы. Хра­мы ничего не отображают, как творения зодчества. Они просто стоят на холмах или долине, изрезанной ущельями и оврагами. Они несут в себе фигуры богов, олицетворяющие силы мира, позволяя им всту­пать в священную округу храма. «Творение храма слагает и собирает вокруг себя единство путей и связей, на которых и в которых рождение

и смерть, проклятие и благословение, победа и поражение, стойкость и падение создают облик судьбы для человеческого племени», - пишет Хайдеггер[40]. Находясь на своем месте, архитектурное творение вместе с тем покоится на каменном основании скалы. И это величавое стояние храма словно черпает из глубин скалы ее не испытывающую напо­ра зиждительность. Стоя на своем месте, архитектурное сооружение способно противостоять буре, обрушивающейся на него, делая бурю тем самым подвластной себе. Освещенные солнцем камни творения зодчества впервые в блеске и сверкании во всю силу выявляют широту небес, свет дня и ночной мрак. Только в покое неприступного каменно­го храма во всю мощь выявляется буйство водной стихии. В результате, только в округе храма растения и вещи, люди и звери приобретают свои окончательные очертания и смыслы.

Воздвижение архитектурного сооружения - это выведение наружу сил мира. Такое выведение наружу греки называли фюсисом, то есть распусканием-расцветением как таковым. Именно на нем человек основывает свое проживание, которое называется землей. Действие земли, согласно Хайдеггеру, представляет собой действие сущност­но замыкающее. Архитектурное сооружение, выходя на свет, заново замыкается назад в громадность и тяжеловесность камня. «Вычита­ние», которое совершает архитектура из камня, нисколько не посяга­ет на его «каменную» незыблемость. Мир человека противодействует замыкающему движению земли, своим вскрыванием ее недр, устро­ением обширных связей и коммуникаций. Земля и Мир сущностно отличаются друг от друга и, однако, никогда не существуют раздельно. Мир располагает себя на земле, а земля пронизывает мир своим воз- дыманием в нем. Лишённые «прозябания» мир и земля существуют в единстве. «Возлежа» и действуя на земле, мир стремится вывести её за её пределы. Это естественная «тяжба» земли и мира, пронизанная временной динамикой, порождает традиционный способ созидания архитектурных форм. В самом деле, время является фундаментальным измерением бытия человека. Потому и говорится, что у каждой вещи есть свое время. Именно таким образом бытие и время имеют место. Ландшафт оказывается той изначальной площадкой, где время взаи­модействия людей, опространствливаясь, создает Место миру, которым начинают жить люди. Поэтому решающее значение в созидательной деятельности людей оказывается за временем.

У О. Шпенглера и М. Хайдеггера закладываются чрезвычайно важ­ные основы топологического подхода, но его разработка в дальнейшем

требовала обнаружения конкретных социальных практик и положе­ния дел, способствующих осуществлению Места времени, где бы были вскрыты все стороны социально-антропологического процесса бытия людей. В одном из ранних своих изысканий М. Фуко связывает бытие людей с пространственностью и при этом вводит понятие «гетерото - пии»1. Каждое сообщество формирует особые места, отличные от дру­гих мест. Формирование различных мест, по Фуко, шло путём соби­рания различных мест в согласии со следующей схемой: «Дом - Сад - Ковер - Иероглиф (Символ)». Дом - продолжение взаимодействующих тел людей в пространстве обитания. Сад - сворачивание основопола­гающих элементов мира «неба» и «земли» в одном отдельном месте. Ковер - свернутый сад, сложенный и размещенный на ткани в Доме. Иероглиф - знаково-символическая свёрнутость элементов мира. В результате возникала такая пространственно-временная конфигура­ция, в согласии со своей территорией, климатом, водными ресурсами. Нет ни одного сообщества в мире, в котором бы не формировались различные места, возникающие на основе определенной социальной практики.

«Восходящую» онтологию М. Деланда можно рассматривать в каче­стве продолжения гетеротопологических исследований Фуко. Деланда стремится показать формирование социальной онтологии от взаи­модействия «индивидуальных сущих» до взаимодействия их в опре­деленных институциях[41][42]. Применительно к социальности онтология индивидуальных сущих каждый раз требует прояснения, какой исто­рический процесс в своей конкретности дал начало целому. Деланда пишет: «.при этом подходе возникновение институтов объясняется взаимодействием индивидов, принимающих решения, появление го­родских центров - взаимодействиями институтов, образование госу­дарств - взаимодействием городов. Как только новое целое возникло, оно сразу же начинает воздействовать на их компоненты, послужив­шие ему субстратом, ограничивая их первоначальные взаимодействия или способствуя возникновению новых»[43]. Деланда предлагает схему вложенного множества индивидуальных сущих, которая передаёт суть предлагаемой им «восходящей» социальной онтологии: «индивиды - институты - города - национальные государства»[44].

Мы предлагаем дополнить эту схему такой целостностью, как «дом», полагая, что без него невозможно как взаимодействие индивидов, так и существование той или иной институции. Поэтому схема социального множества индивидуальных сущих будет выглядеть так: «индивиды - дома - институты - города - государства». Данная схема отражает процесс собирания антропологического вокруг различных мест соци­ального бытия людей и ввиду своей пространственной конкретности может называться социально-тополого-антропологической. Социаль­ность немыслима без дома, поэтому сводить «социацию» к временной безучастной связи в духе Нанси недостаточно. Дом накладывает опре­деленные скрепы на отношения людей. Во внутреннем пространстве дома начинают формироваться теплые и близкие отношения индиви­дов. При этом люди друг с другом оказываются связанными не только общими схемами поведения, но и человеческими привязанностями.

Социальная топология русской культуры

Шпенглеру во многих случаях не удалось избежать некоторых упро­щений в своих описаниях. Это, в частности, касается некоторых осо­бенностей русской культуры. Так, например, он отмечает, что равнин­ный способ существования делал русских однозначно безвольными, покорными и меланхоличными. «Русская, безвольная душа, прасимво- лом которой предстает бесконечная равнина, самоотверженным служе­нием и анонимно тщится затеряться в горизонтальном братском мире. Помышлять о ближнем, отталкиваясь от себя, нравственно возвышать себя любовью к ближнему, каяться ради себя - все это выглядит ей знаком западного тщеславия и кощунством, как и мощное взыскание неба наших соборов в противоположность установленной куполом кро­вельной равнине русских церквей»[45].

Полагаем, что требуются более корректные социально-топологи­ческие выводы. Ещё Геродот, описывая Скифию, т. е. южную Россию, подмечал, что в этой стране ничего необычного нет, кроме рек, где их большое количество, что оказало заметное влияние на жизнь рус­ского народа. В. Ключевский подчеркивал, что древняя летопись раз­мещает прямо по рекам на равнине русско-славянские племена. Осво­ение территории шло вокруг Десны, Днепра, Оки и Верхней Волги, это центробежное движение речной сети сдерживалось близким располо­жением главных речных бассейнов Восточно-Европейской равнины, которая в условиях однообразной формы поверхности не позволяла людям размещаться по ним, обособляться друг от друга и, также под­

держивая общение между ними, способствовала народному единству и государственному объединению страны.

И. Ильин писал, что Среднерусская возвышенность представляла собой некий подвижный центр: сначала «волоки» (перешейки между реками, где переволакивают товар в лодках), затем каналы, соединяю­щие далекие моря друг с другом, связывающие Запад с Востоком, Ев­ропу с Азией, Север с Югом. Мировым призванием России становилось творческое посредничество между культурами и народами и для этого, по выражению Ильина, она должна была сначала одолеть своих вну­тренних «соловьев-разбойников», создающих препятствия на доро­гах, чтобы затем превратиться во вседоступный культурный простор. А простор не может жить одними верховьями рек и не владеть их выво­дящими в море низовьями, и поэтому всякий народ на месте русского вынужден был бы повести борьбу за устья Волги, Днепра, Дона, Днестра и других рек. «Хозяйственный массив суши всегда задыхается без мо­ря»1. «Массив суши» европейцев не сравним с русскими массивами, но не было бы развития немцев без низовья Эльбы и развития австрий­цев без Дуная или развития французов без устьев Сены, Роны и Луары.

Ильин отмечал, что русская история слагалась не по воле русских государей или простонародья, а в силу факторов объективного харак­тера, с которыми вынужден считаться каждый народ. Этот объектив­ный порядок превращал Россию не в механическую сумму народно­стей и территорий, а в особое органическое единство. «Это единство было прежде всего географически предписано и навязано нам зем­лею. С первых же веков своего существования русский народ оказался на отовсюду открытой и лишь условно делимой равнине. Ограждаю­щих рубежей не было; был издревле великий „проходной двор“, через который валили „переселяющиеся" народы, - с востока и юго-востока на запад. Возникая и слагаясь, Россия не могла опереться ни на какие естественные границы. Надо было или гибнуть под вечными набегами то мелких, то крупных хищных племен, или давать им отпор, замирять равнину оружием и осваивать ее»[46][47]. Как писал Ильин, Россия - это еди­ный живой организм: географический, стратегический, религиозный, языковой, культурный, правовой и государственный, хозяйственный и антропологический. Поддерживая этот тезис, мы останавливаемся на том обстоятельстве, что равнинное существование в России под­разумевает специфическое совмещение различных топологических параметров: особенностями которых является земля, структура рек,

растительность и климат. При этом, равнина задает динамику теле­сного рассеивания, которое может сдерживаться лишь собиранием тел вместе, ведущему к «соборному» телу, тогда как храм может выступать дополнительным элементом собирания социального пространства.

Между тем, Шпенглер писал: «Так же и русское искусство по сей день пребывает в „междустилье“. Примитивная, распространенная от Норвегии до Маньчжурии деревянная постройка с отвесной вось­миугольной шатровой крышей подвергается натиску напирающих через Дунай византийских и через Кавказ армяно-персидских моти­вов. Избирательное сродство между русской и магической душой, по­жалуй, ещё ощутимо, но прасимвол русскости, бесконечная равнина, не находит пока твердого выражения как в религиозном, так и в архи­тектоническом отношении. Холмообразная церковная крыша почти не выделяется на фоне ландшафта, и торчат на ней шатровые конь­ки с „кокошником", маскирующие и нейтрализующие обращенность в вверх. Они не возносятся, подобно готическим башням, и не покры­вают, подобно куполам мечети, но именно „торчат", подчеркивая этим горизонтальность строения, которому угодно быть на виду с исключи­тельно внешней стороны. Когда Синод к 1670 году запретил шатровые крыши и предписал ортодоксальные луковицы, на тонкий цилиндр были насажены тяжелые купола, в каком угодно количестве „торчащие" на плоской крыши. Это еще не стиль, но обещание стиля, пробужда­ющегося только с начальными манифестациями собственно русской религии»[48]. Нам же представляется, что русские архитектурные формы вполне соответствуют равнинному ландшафту.

Так, например, деревянная изба как архитектурное сооружение служит организации ландшафтного пространства русской культуры, являясь результатом «сов-мещения» всех российских топологических параметров. Возведение деревянной рубленной постройки не требо­вало исключительной точности, которая была необходима при стро­ительстве каменных домов и прочность избы добивались при по­средстве переплетения всех деталей строения. Из дерева создавались профанные и сакральные постройки. У деревянного здания имелся существенный недостаток - легкая доступность огню и поэтому в даль­нейшем в строительстве стал применяться камень. При этом на Руси появилась своеобразная преемственность деревянного в каменном. Русская церковная архитектура эволюционировала от плотных ви­зантийских крестово-купольных структур до появления шатровых

конструкций и, далее, до пышных форм нарышкинского стиля. Пра­вославный храм традиционно вытесняет пустоту, порождая высокую плотность телесной протяженности и, удерживая тем самым видимые лабиринтные структуры, которые потом воспроизводятся в формах архитектуры последующих эпох. П. Флоренский тонко улавливал ло­гику становления времени пространством в храмовой организации пространства. Он писал о том, что пространственное сердцевина хра­ма намечается оболочками: двор, затем притвор, затем сам храм, ал­тарь, престол, антиминс, чаша и др. Храм - это воплощение лестницы Иакова, возводит от видимого к невидимому, а алтарь есть само место невидимого и умопостигаемого.

Если храм в христологическом толковании знаменует Христа Бо­гочеловека, то алтарь имеет значение невидимого Божества, а самый храм - видимого, человеческого. Если истолковывать антропологиче­ски, то алтарь означает человеческую душу, а самый храм - тело. Хра­мовое пространство Флоренскому представляется как единое действо всей окружающей «художественной среды». «Художественное бытие иконы требует неровный, колышущий и отчасти мигающий свет лам­пады. Тончайшая голубая завеса фимиама, растворенного в воздухе, вносит в созерцание икон и росписей смягчение и углубление воздуш­ной перспективы. В лабиринте православного собора происходит соби­рание и сплетение всего со всем. В храмовое действо вплетается пла­стика и ритм движения священнослужителей, игра и переливы складок драгоценных тканей и одежд. В круг действа вовлекаются искусства вокальное и поэтическое. Тут все подчинено единой цели, верховно­му эффекту катарсиса духовной драмы, и потому все, соподчиненное тут друг другу, не существует взятое порознь»[49]. Даже такие действия, как специфические прикосновения к различным поверхностям, к свя­щенным вещам, и притом прикосновения чувствительной из частей нашего тела, губами, - входят в состав целого действа.

В. Розанов в отношении русской пространственности замечал, что в России по улице либо проходятся, либо работают на ней. Празд­ничные события или просто отдых обычно проходят дома. С улицы в России человек «или сметается ветром, или разгоняется дождем, или прогоняется морозом домой». Ввиду домоцентричности русской жизни в ней получили развитие «дружба» и «хорошее знакомство», породившие народную «душевность» и «великие преимущества рус­ских» - «психологичность, нервность, углубленность, задумчивость,

затаенность»1. Розанов рекомендует смотреть на улицу как «на часть и продолжение своего дома, как на общий, только открытый, коридор, связывающий частные жилища». С его точки зрения, «в „безветренной" Германии доминирует „товарищество" не заходящее особенно глубо­ко, но зато охватывающее тысячи и десятки тысяч людей с возможно­стью им слиться на площади в „ферейн", „ассоциацию". во что угодно, без психологических углублений, но огромное и сильное»[50][51]. Разумеется, Розанов здесь находится под влиянием определенных стереотипов. В немецких «товариществах» также возможны близкие и теплые отно­шения. Вот и Н. Бердяев оказывается в плену известных стереотипов, когда говорит, что в масштабах своего небольшого пространства не­мец чувствует себя стиснутым, как в «мышеловке». Напротив, немцы замечают, что в небольшом пространстве они чувствуют себя вполне уютно (die gemutlichkeit). Однако Бердяев правильно замечает о немце: «Шири нет ни вокруг него, ни в нем самом. Он ищет спасения в своей собственной организованной энергии, в напряженной активности. Все должно быть у немца на месте, все распределено. Всюду он видит границы и всюду ставит границы. Немец не может существовать в без­граничности, ему чужда и противна славянская безбрежность»[52].

Необъятные пространства Сибири и энергия его освоения русскими людьми

Менталитет русского народа формировался под воздействием обширного земельного пространства. Русские созидали простран­ство своей отчизны обнимая все другие народы. Показателен пример с освоением Сибири. В нем видится проявление мощной деятельной энергии русских, в которой ей отказывал Шпенглер. Присоединение Сибири происходило так, что одни места были завоеваны, а другие - вошли добровольно. Главным условием вхождения других народов было то, чтобы они включались в русскую культуру. Русские представ­лялись землепроходцами, которые испытывают тягу к бесконечному освоению пространства, как с прагматическими целями, так и в каче­стве странников-правдоискателей, не говоря уже о беглых крепостных и вольных искателях приключений. Это была не просто тяга, а реали­зация деловой энергии, таящейся в русском человеке. В самом деле, японцы, например, не устремляются решительно на освоение новых территорий, а ютятся на своих островах, русские же, словно пережи­вают полноту жизни, преодолевая просторы. Русские люди являются,

своего рода, архитекторами больших пространств и, в меньшей степе­ни, думают об организации отдельных частей этого обширного целого. Освоение гигантских просторов Сибири совершалось русскими весьма энергично в течении шестидесяти лет.

Ф. Бродель отмечал, что «Если Европа „изобрела“ Америку, то Рос­сии пришлось „изобретать“ Сибирь. Как та, так и другая были выбиты из колеи громадностью задач. И все же, в начале XVI века Европа нахо­дилась уже в высокой точке своего могущества. Россия же в XVI веке была еще бедна людьми и средствами»1. Русское продвижение на Вос­ток носило первоначально стихийный характер, планы и пожелания в отношении его появятся позднее. Бродель пишет: «Существовало даже родовое имя - „промышленные люди“ - для обозначения таких первых и незаметных тружеников завоевания: охотников, рыбаков, скотоводов, трапперов, ремесленников, крестьян „с топором в руке и с мешком семян на плече“»[53][54]. Сибирь долгое время ограничивалась поставками большого количества пушнины, «мягкого золота», за кото­рым осуществлялся жесткий надзор государства. Однако развитие госу­дарства требовало включения промышленных мощностей. И действи­тельно, начиная с тридцатых годов XVIII в. пушнина Северной Америки стала составлять конкуренцию «мягкому золоту» Сибири, а главное во­енные потребности на западной окраине государства способствовали развитию горной промышленности, строительство плотин, паровых молотов, металлургических заводов и печей. И решать эту проблему будет не добровольная, а подневольная сибирская рабочая сила.

Обращая внимания на положительные аспекты присоединения Си­бири, Бродель говорит и о недостаточности и слабости этого процесса. «В русской экспансии все было непрочным и неопределенным. Подвиг поразителен, но окружен хрупкими звеньями. Слабости русского ми­ра-экономики поддаются измерению на севере и на западе в противо­стоянии странам Запада (это само собой разумеется), но также и на юге (от Балкан и Черного моря вплоть до Тихого океана) перед лицом двой­ного присутствия мусульманского и китайского миров»[55]. Показателем русской слабости, по Броделю, было то, что купцы из Ирана, Индии и Балкан буквально «наводняли» русское пространство. Издревле сформировавшиеся торговые связи теснили становившееся русское государство. С другой стороны, всё больше открываясь Европе, в осо­бенности после Петра Великого, Россия в свою очередь способствовала

проникновению в свой дом западного влияния. Европа не преминула запустить своё продвижение на русский рынок посредством гибкого кредита и ударной мощи наличных денег. Бродель пишет: «Россия при­выкла к готовым изделиями Европы, к её предметам роскоши. Поздно вступив в игру, она из неё не так скоро выйдет. Её господа будут думать, что эволюция, совершающаяся у них на глазах, их дело, и станут бла­гоприятствовать ей, помогать проникновению в свой дом в качестве новой структуры. Они будут видеть в ней свою выгоду и даже выгоду для России, обращаемой к Просвещению. Однако не приходилось ли за это платить довольно тяжкую цену?»1 Ибо с этого времени дворян­ство пристрастилась к роскоши, которая с годами лишь возрастала. Бродель обращает внимание и на другую сторону западного вторже­ния, говоря «о некой аккультурации, которая изменила образ жизни и образ мыслей не только аристократии, но и определенного слоя рус­ской буржуазии и всей интеллигенции, которая тоже строила новую Россию. Философия Просвещения, обошедшая всю Европу, наложила глубокий отпечаток на русские правящие и интеллектуальные круги»[56][57]. Состоятельные русские упивались утончённостью и удовольствиями жизни Парижа и Лондона точно так же, как какое-то значительное время цивилизация Запада очаровывалась зрелищами итальянских городов.

Между тем, когда в XVII веке западная экономика обрушилась на Россию, то она встретилась с уже активно развивающейся торговлей, внутренним рынком, ремёслами и мануфактурами. В этой связи поло­жение России значительно отличалось, например, от зависимой от за­пада Польши. Благодаря инициативе государства и при его посред­стве от Москвы и до Урала появлялись горные предприятия, плавиль­ни, новые шёлковые и бархатные мануфактуры, стекольные заводы. Вместе с тем в основе экономики лежала обширная кустарная и до­машняя промышленность. Не будем принижать это последнее обсто­ятельство. Мелкое ремесленное производство играло значительную роль в развитии экономики страны. А. Келлер показал продуктивное значение этого фактора[58]. Но Россия при этом продолжала сохранять положение сырьевого поставщика: льна, конопли, корабельных мачт, смолы, а также хлеба и солёной рыбы.

В советское время в России продолжалось наращивание производ­ственных мощностей и освоение Сибири. Опираясь на централизо­ванную систему планирования и крупные производственные объеди­нения, но при расширенном воспроизводстве и без рыночных меха­низмов развития, однако при соблюдении общественных интересов, была создана социальная система вполне конкурентная американской. Освоение Сибири запустило двойной процесс в современной России: с одной стороны, превалирование экстенсивного способа производства с акцентом на гигантские проекты, но, с другой стороны, шло высвобо­ждение творческой энергии людей, и прежде всего в области мелкого ремесленного производства, которое в советское время подверглось разрушению.

После краха Советского Союза в современности мы видим, что в нашей экономике продолжает превалировать сырьевая компонента, а правящая элита в значительной степени всё также опьянена стандар­тами западной жизни. А для энергии народных масс не создаются усло­вия для её выхода, в том числе на сибирской земле. Огромные терри­тории России оказываются не востребованными, лежащими непомер­ным инертным грузом неосвоенных богатств. Исключение составляет лишь развитое состояние военно-промышленного комплекса, который обеспечивает государственную безопасность. Исторический опыт по­казывает, что ситуация может быть изменена, если только правящая элита объединится со своим народом и будет преследовать интересы развития своей страны. И будет последовательно совершаться соби­рание «неорганизованных» российских пространств топологическим способом по изложенной выше схеме: «индивиды - дома - институты - города - государство».

В настоящее время перспективными оказываются социальные си­стемы, которые конструктивно сочетают курс на повышение обще­ственного благосостояния с рыночными механизмами экономики и патриотизмом правящей элиты, ориентирующейся на реализацию национальных интересов. О конвергенции капитализма с социализ­мом некогда говорил П. Сорокин. Понятно, что при современном сим­биозе этих систем, приходится весьма условно говорить о соединении «капитализма» с «социализмом». Но говорить о «конце истории» в духе Фукуямы, который в капитализме видел завершение развития всякой социальной системы, уже точно представляется совершенно не воз­можным. Некогда именно Советский Союз инициировал социалисти­ческую идеологию и обеспечивал интересы всех общественных групп. Теперь эти идеи продуктивно воплощаются во вполне различающихся

социальных системах скандинавских стран, Китае, Индии и др. стра­нах. России понадобится масштабная политическая активность, чтобы побудить свою правящую элиту также встать на курс развития подоб­ной социальной системы. И только тогда можно по-настоящему будет говорить о возобновлении нового подъема России.

Литература

1. АдатЬеп G. Language and death: The place of negativity. Minneapolis; Oxford: University of Minnesota Press, 1991. 113 p.

2. Адо П. Духовные упражнения и античная философия. М.; СПб.: Степной ветер; Коло, 2005.448 с.

3. Азаренко С. А. Коммуникация // Современный философский сло­варь. М.: Академический проект, 2004. С. 329-323.

4. Азаренко С. А. Техники тела: проблема целостного описания // Со- циемы. 2004. № 10. С. 66-78.

5. Азаренко С. А. Топологии сообщества. Казань: Познание, 2014. 227 с.

6. Бердяев Н. Судьба России. М.: Изд-во МГУ, 1990. 256 с.

7. Бродель Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV-XVIII вв. Т. 3. М.: Прогресс, 1992. 679 с.

8. Гуссерль Э. Начало геометрии. М.: Ad Marginem, 1996. 268 с.

9. Деланда М. Новая онтология для социальных наук // Логос. Новые онтологии. Т. 27. 2017. № 3. С. 35-57.

10. Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. Ека­теринбург: У-Фактория, 2008. 670 с.

11. Деррида Ж. Подпись - событие - контекст // Дискурс. 1996. № 1. С. 39-55.

12. Ильин И. А. Россия есть живой организм // Русская идея. М., 1992. С. 432.

13. Кампер Д. Знаки как шрамы. Графизм боли // Мысль. 1997. № 1. С. 164-172.

14. Келлер А. В. Цехи - закрытая корпорация или открытый социаль­ный институт в эпоху индустриализации, ХК - начало XX в.? // Экономи­ческая история. 2018. Вып. 14. № 2. С. 129-140.

15. Левинас Э. Избранное: Тотальность и бесконечное. М.; СПб.: Уни­верситетская книга, 2000. 416 с.

16. Мамфорд Л. Техника и природа человека // Новая технократиче­ская волна на Западе. М.: Прогресс, 1986. С. 225-240.

17. Марион Ж.-Л. Идол и дистанция // Символ. Париж; М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2009. № 56. 292 с.

18. Нанси Ж.-Л. Бытие единичное множественное. М.: Логвинов, 2004. 271 с.

19. Нанси Ж.-Л. Corpus. М.: Ad Marginem, 1999. 256 с.

20. Нанси Ж.-Л. О со-бытии // Философия Мартина Хайдеггера и со­временность. М.: Наука, 1991. 253 с.

21. Ницше Ф. К генеалогии морали. М.: Мысль, 1990. 829 с.

22. Розанов В. В. Среди художников // Сумерки просвещения. М.: Пе­дагогика, 1990. 624 с.

23. Флоренский П. Иконостас. Избранные труды по искусству. СПб.: Мифрил. Русская книга, 1993. 365 с.

24. Фуко М. Герменевтика субъекта. Курс лекций в Коллеж де Франс 1981-1982 гг. СПб.: Наука, 2007. 677 с.

25. Foucault M. Of other spaces // Visual culture reader. London and New York. 1998. 241 р.

26. Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. СПб.: Наука, 2000. 287 с.

27. Хайдеггер М. Бытие и время. М.: Ad Marginem. 1997. 503 с.

28. Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. М.: Республи­ка, 1993. 447 с.

29. Хайдеггер М. Феноменологические интерпретации Аристотеля (Экспозиция герменевтического опыта). СПб.: Гуманитарная академия,

2012. 224 с.

30. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории.

1. Гештальт и действительность. М.: Мысль, 1993. 667 с.

УДК 165.0

<< | >>
Источник: На философских перекрестках: коллективная научная мо­нография [С. А. Азаренко, Д. В. Анкин, Е. В. Бакеева, Н. В. Бряник, Ю. Г. Ершов, В. Е. Кемеров, Т. С. Кузубова, В. О. Лобовиков] / Урал. федер. ун-т им. первого Президента России Б. Н. Ельцина, Урал. гум. ин-т, Департамент философии. - М.: Академический проект; Екате­ринбург: Деловая книга,2019. - 292 с.. 2019

Еще по теме III ТОПОЛОГИЯ РОССИИ:

  1. Государство и право дореволюционной России. ЛЕКЦИЯ, 2019
  2. Б.Н. Земцов. ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА РОССИИ: Учебное пособие. - М.: Изд. центр ЕАОИ.2008. - 336 с., 2008
  3. История России: учебное пособие / под ред. Л. Н. Булдыгеровой, Н. Т. Кудиновой, - Хабаровск: Изд-во Тихоокеан. гос. ун-та,2013. - 167 с., 2013
  4. Марченко М.Н., Дерябина Е.М.. Теория государства и права России. Том 2. Право: учебное пособие. - М.: МГУ им. М.В. Ломоносова,2019. - 448 с., 2019
  5. Молчанов А.А.. Гражданское право (общая часть): учебник. — СПб.: Изд-во СПб ун-та МВД России,2018. — 332 с., 2018
  6. Сергеевич В.И.. русского права: в 3 т. /В.И.Сергеевич; вступ. ст. Ю.И.Семенова; Гос. публ. ист. б-ка России. — М., 2007. Т.З: Землевладение. Тягло. Порядок обложения. —2007, —497 с., 2007
  7. Быкова А.Г.. и пьянство в России в XIX - начале ХХ вв.: из истории проблемы: Монография. - Омск: Омский юридический институт,2006. - 136 с., 2006
  8. Сергеевич В.И.. Древности русского права: в 3 т. /В.И.Сергеевич; вступ. ст. Ю.И.Семенова; Гос. публ. ист. б-ка России. — М., 2007. Т.2: Вече и князь. Советники князя. —2007. — 595 с., 2007
  9. Марченко М.Н., Дерябина Е.М.. Теория государства и права России. Том 1. Государство: учебное пособие. - М.: МГУ им. М.В. Ломоносова,2019. - 640 с., 2019
  10. Национальная платежная система России: проблемы и перспективы развития / Н.А. Савинская [и др.] ; под ред. д-ра экон. наук, проф. Н.А. Савинской, д-ра экон. наук, проф. Г.Н. Бело­глазовой. - СПб. : Изд-во СПбГУЭФ,2011. - 131 с., 2011
  11. На философских перекрестках: коллективная научная мо­нография [С. А. Азаренко, Д. В. Анкин, Е. В. Бакеева, Н. В. Бряник, Ю. Г. Ершов, В. Е. Кемеров, Т. С. Кузубова, В. О. Лобовиков] / Урал. федер. ун-т им. первого Президента России Б. Н. Ельцина, Урал. гум. ин-т, Департамент философии. - М.: Академический проект; Екате­ринбург: Деловая книга,2019. - 292 с., 2019
  12. П.Л. КАЗАРЯН. ЯКУТСКАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ССЫЛКА (Историке-юридическое исследование). Учебное пособие ЯКУТСК - 1999, 1999
  13. Отечественная история: Учебное пособие/Под ред. Л. Н. Булдыгеровой, Н. Т. Куди­новой, С.М. Нечитайлова. - Хабаровск: Изд-во Хабар, гос. техн, ун-та,2004. - 193 с., 2004
  14. Библиография
  15. § 2. Направления совершенствования российского законодательства о банковской тайне в условиях передачи кредитными организациями информации о своих клиентах, являющихся иностранными налогоплательщиками, налоговым органам иностранного государства
  16. Сергеевич В.И.. Древности русского права: в 3 т. /В.И.Сергеевич; вступ. ст. Ю.И.Семенова; Гос. публ. ист. б-ка Рос­сии. — М., 2007. Т.1: Территория и население. —2007. — 699с., 2007